«Вранье! – оправдывались мы. – Мы разбили его граблями, когда пытались сбить гуавы!»

Или в тот раз, когда Йойо и Мундин воспользовались лаком для ногтей Лусинды и Карлы, чтобы нарисовать кровь на своих ранах. Или в тот раз, когда Йойо и Мундин привязали Фифи и крошку Карменситу к водонапорной башне в глубине участка и забыли о них).

За теми лачугами позади рощи гуав, которую посадила тетя Мими, стоял огромный дом, где жили мои дедушка и бабушка, к которым мы по воскресеньям приходили обедать, если они не были в отъезде. Большую часть времени они проводили в Нью-Йорке, где дедушка занимал какую-то должность в ООН. Добрый, образованный старик в большой белой панаме, тревожившийся главным образом за свое пищеварение, мой дедушка не питал никаких политических амбиций. Но захвативший власть тиран завидовал всем, у кого были образование и деньги, поэтому папито часто назначали на какие-то фиктивные дипломатические посты за границей. Когда папито возвращался, участок кишел guardias, проводившими «плановые обыски ради вашей же безопасности». После этих обысков семья вечно недосчитывалась столового серебра, сигарет, мелочи, запонок и лежавших на видном месте сережек.

«Уж лучше это, чем наши жизни», – утешал дедушка мою бабушку, которая хотела немедленно снова уехать из страны.

Но нам, детям, все это было невдомек. Для нас верхом насилия были еженедельные вестерны по телевизору, импортированные из Голливуда и неуклюже дублированные на испанский. Рин Тин Тин лаял синхронно, но ковбои еще долго продолжали говорить после того, как их рты закрывались. Когда раздавались выстрелы, злодеи уже лежали в луже крови. Мы с Мундином вытягивали шеи, желая убедиться, что плохие парни действительно мертвы. Что же до насилия вокруг нас – регулярных полицейских налетов, дядюшек, чьи лица больше не появлялись на ежегодных сборищах, – мы верили в слоган заставки телесети: «Господь и Трухильо заботятся о вас».

Дедушка упирался своему назначению на пост в ООН: он не желал быть частью коррумпированного режима. Но бабушкина тираническая телесная конституция оказала на него дополнительное давление: достигнув пожилого возраста, мамита вечно болела. Ее недомогания, мигрени и хандру умели лечить только дорогие специалисты в Штатах. Эти болезни – так гласила подпольная семейная сплетня – были вызваны тем, что в молодости мамита была редкой красавицей и так до конца и не оправилась от потери былой привлекательности. Мой дед, которого все называли святым, во всем ей потакал и терпел ее своенравие, так что в семье поговаривали, будто папито настолько добродетелен, что «писает святой водой». Мамита, услышав, что мужа канонизируют за ее счет, пришла в ярость и отомстила. Она принесла домой из собора огромную банку святой воды. Однажды в воскресенье, во время еженедельного семейного обеда, моя мать застукала ее за приготовлением дедушкиного разбавленного виски со святой водой.

– Проклятие! – злорадствовала бабушка. – Вы все говорите, что он писает святой водой: ну так пусть действительно ею писает!

В Нью-Йорке у папито развились желудочные недуги, и с тех пор вся еда на свете разделилась на подходящую и неподходящую для дедушки.