Чуча поставила коричневую фигурку на туалетный столик Карлы. На лице у идола застыла гримаса, возле глаз, носа и губ залегли глубокие борозды, как если бы он пытался облегчиться, но страдал от ужасного запора. На голове у него была маленькая платформа, и Чуча поставила туда чашечку с водой. Вскоре – наверное, из-за жары – вода начала испаряться, и по бороздкам, высеченным на деревянном лице идола, побежали капли, поэтому он казался плачущим. Чуча по очереди подержала наши головы в своих ладонях и с воплями за нас помолилась. Мы виделись с ней каждый день и привыкли к ее странным выходкам, но – возможно, потому, что сегодня в воздухе чувствовалось окончание чего-то, – мы все расплакались, будто Чуча наконец излила в каждую из нас собственные слезы.

Они исчезли, уехали в присланных за ними машинах, которыми управляли бледные американцы в белых униформах с золотыми галунами на плечах и фуражках. Слишком бледные, чтобы быть живыми. Цвет зомби, нация зомби. Я тревожусь за них – за девочек, за донью Лауру, ходящих среди мужчин цвета живых мертвецов.

Все девочки, особенно малышка, плакали и цеплялись за мои юбки, а донья Лаура так сильно всхлипывала в свой носовой платок, что я настояла на том, чтобы принести из ее комода чистый. Я не хотела, чтобы она попала в свою новую страну с испачканным носовым платком, потому что я знаю, знаю, сколько слез ее там ждет. Но пусть она будет избавлена от знания о том, что случится в будущем. Она никогда не отличалась крепкими нервами.

Они уехали – и осталась только тишина, глубокая и пустая тишина, в которой я слышу голоса моих santos, осваивающихся в комнатах, и моего лоа, рассказывающего мне истории о грядущем.

Когда девочки и донья Лаура уехали с американскими белыми зомби, я услышала, как дверь хозяйской спальни щелкнула, и вышла в коридор, чтобы проверить, не проникли ли в дом посторонние. Мне явился лоа дона Карлоса, весь в черном, прикладывающий палец к губам в насмешку над последним жестом, который тот показал мне в то утро. Я ответила крестным знамением, упала на колени и наблюдала, как он уходит через заднюю дверь в рощу гуав. Вскоре после этого я услышала звук заводящейся машины. А потом – глубокую и пустую тишину покинутого дома.

Мне велено запереть дом и помогать по хозяйству донье Кармен, пока они тоже не уедут, а потом дону Артуру, который тоже уезжает. Главным образом мне велено ухаживать за этим домом. Вытирать пыль, проветривать комнаты. Остальных, кроме Китайца, рассчитали, а мне доверили ключи. Время от времени дон Виктор – в промежутках между своими девушками – будет заглядывать, чтобы за всем присмотреть и выдать мне ежемесячную зарплату.

Сейчас я слышу голоса, рассказывающие мне, что запущенные лужайки зарастут высокой травой; что висящие орхидеи доньи Лауры проломят свои плетеные корзины, а их хилые цветки съедят жуки; что птичьи клетки будут стоять пустыми, потому что бедняки украдут tórtolas и guineas, которых так заботливо разводил дон Карлос; что бассейны наполнятся мусором, листвой и дохлыми животными. Мы с Китайцем останемся одни в этих ветшающих домах – я вижу это, когда закрываю глаза, – пока не наступит день, когда это место заполнят полицейские, которые разобьют окна и растащат серебро, тарелки, картины, зеркало с крылатыми младенцами, стреляющими из луков, стулья с нарисованными на спинках медальонами, коробку, играющую музыку, и волшебную коробку, которая дает фотографии.