– Найдите себе размещение, – распорядилась донья Чарито.

Началась борьба за стулья в задних рядах, но мне не повезло. На пороге я – по собственному мнению, весьма ловко – замешкалась, чтобы пропустить остальных вперед и посмотреть, что с ними станется. И в итоге оказалась в первом ряду прямо под пористыми кобальтово-синими ноздрями доньи Чарито.

Урок начался с физических упражнений.

– Mens sana in corpore sano, – провозгласила донья Чорито.

– Аминь, – хором отозвались мы, ибо, по нашему опыту, звучание латыни требовало литургического ответа.

Донья Чорито нахмурилась.

– Раз-два. Раз-два. Раз-два, – скомандовала она.

Мы выполняли прыжки на месте. Мы дотрагивались до пальцев ног. Мы сжимали и разжимали пальцы «для циркуляции» и довели себя до состояния гимнастического остервенения.

Наконец начался непосредственно урок живописи. Донья Чарито провела демонстрацию с помощью своей кисти.

– Первый шаг – надо проверить ворс на правильную собираемость. – Она обмакнула свою кисть в воду и принялась извлекать из краев банки всевозможные изощренные чистящие и постукивающие звуки, будто нянька, кормящая с ложечки привередливого младенца.

Мы послушно сделали то же самое.

Она продолжала на своем невразумительном испанском, который мы едва понимали:

– Второй шаг – это надлежащая манера держать орудие. Не таким способом и не таким образом… – Она обошла каждый стул с инспекцией. И подняла всех нас на смех.

Из-за этих правил мне казалось, что я никогда не смогу нарисовать великолепный, роскошный и безумный мир, бьющий через край у меня внутри. Я попыталась сосредоточиться на демонстрации, но что-то начало царапать изнутри мою рисующую руку. Что-то скреблось в двери моей воли, и мне необходимо было это выпустить. Я взяла свою мокрую кисточку, набрала золотой краски, и в один молниеносный мазок на бумаге возникла кошка – усы, хвост, мяу и все такое прочее!

Освободив внутри себя место размером с кошку, я задышала немного легче. Донья Чарито стояла ко мне спиной. Колибри на ее гавайском платье вонзила свой саблевидный клюв между курганами ее зада. Время еще было.

Я повертела кисточкой в банке с водой. Жидкость приобрела цвет моей первой утренней мочи. Я набрала фиолетовой краски, и на бумагу выскочила нескладная синюшная кошка, а за ней еще одна, коричневая.

Рисуя, я так погрузилась в себя, что не услышала ни ее предостерегающего возгласа, ни шлепанья ее островных сланцев по линолеуму, когда она спикировала на меня. Ее алые ногти оторвали мой лист бумаги от доски и смяли его в комок.

– Ты, ты не повинуешься мне! – вскричала она.

Ее лицо стало таким же грязно-красным, как моя банка с водой. Она подняла меня за предплечье, одним духом умчала меня за дверь в темную гостиную и плюхнула на жесткий стул с плетеной спинкой.

Ее зеленые глаза по-кошачьи сверкнули. В них были карие крапинки, как если бы в ее радужках завязло и окаменело что-то живое.