– Ты не должна двигаться, пока я не дала тебе разрешения. Это доходчиво?

Я покорно кивнула. Краем глаза я видела, как мои напуганные кузины послушно практикуют свои первые мазки. На секунду донья Чарито заполнила дверной проем своим громоздким телом, а потом оглушительно грохнула дверью.

Я сидела неподвижно, как один из ее натюрмортов, висевших на стенах вокруг меня. В темной, притихшей, безвоздушной комнате чувствовалось ее присутствие. Ее кисть была занесена над моей головой. Она могла закрасить мои волосы, замазать мои черты, превратить мое лицо в обыкновенную тарелку для яблок, винограда, слив, груш, лимонов. Я не смела шевельнуться.

Но вскоре я почувствовала, что не могу усидеть на месте. Я видела, что эти уроки живописи не сулят никакого удовольствия. Казалось, будто все, что мне нравилось в этом мире, было дурным. Недавно я начала брать уроки катехизиса, готовясь к своему первому причастию. Католические сестры из монастырской школы Вечно скорбящей Богоматери учили меня разбирать мир, словно белье для стирки, на плохое и хорошее, наставляли, какие грехи простительны, а за какие я, если умру в момент наслаждения, попаду прямиком в ад. Не успела я приступить к своей жизни, как совесть начала расставлять все, будто натюрморт или живую картину. Но в то утро в доме доньи Чарито я была еще не готова изображать из себя одного из образцовых детей этого мира.

Я поднялась с неудобного стула и вышла в прихожую, где наши туфли были расставлены аккуратным рядом, как если бы их собирались расстрелять за грязь на подошвах. Не успела я найти свою пару туфель, как с заднего двора послышался выкрикивающий проклятия мужской голос. В обычных обстоятельствах я бы побежала в противоположном направлении, но проклятия, которыми он сыпал, были теми же, которые я бормотала себе под нос в адрес доньи Чарито. Меня потянуло на разведку.

В патио никого не было. Солнце висело низко на облачном холсте с темно-фиолетовыми и серо-грозовыми завитками. Я вышла за незапертую калитку в высокой живой изгороди гибискуса и оказалась на грязном заднем дворе, заваленном бревнами и деревянными обрубками, будто плотницкая мастерская. Впереди стоял некрашеный сарай с одним высоко расположенным окном и одной дверью, запертой на огромный висячий замок. Крики мужчины доносились изнутри, но теперь меня заинтересовал другой, постукивающий звук – с таким же стуканьем мы с кузинами танцевали для гостей. Мне захотелось разузнать что-нибудь секретное про донью Чарито. Таково было в том возрасте мое представление о мести. Что человек хранит в прикроватной тумбочке. Какого цвета его трусы. Как он выглядит, когда неуклюже сидит на маленьком ночном горшке. И когда этот человек обрушивал на меня строгое наказание, я могла уничтожить его взглядом: «Я тебя знаю, я тебя знаю».

Единственное окно было на голову выше моей головы. Я подкатила под стекло деревянный обрубок, забралась на него и заглянула внутрь. Сначала я увидела только отражение собственного лица. Сложив ладони ковшиком вокруг глаз, я почувствовала, что стекло гудит от ударов, будто живое.

Постепенно я разглядела предметы внутри сарая. Гигантские, наполовину сформированные существа вылезали из таких же бревен, как те, что валялись во дворе позади меня. У некоторых бревен были копыта или когти, хвосты или рога, у других – начатки морды, пасти или глаза, у третьих – руки с ногтями.