|
Несмотря на то что моя собственная художественная карьера прервалась на взлете, мои кузины проводили субботние утра, рисуя круги, а затем овалы, которым лишь спустя время было позволено дозреть до яблок. Через несколько месяцев они перешли к утвари – кувшину, корзине, ножу. Выпускной работой был натюрморт со всеми этими предметами, а также с маленьким куском пластикового окорока. Кузины горько жаловались: они ненавидят живопись, они не хотят брать уроки. Но им сообщили, что американские доллары не растут на островных деревьях и уроки живописи продолжатся в следующем году.
К Рождеству уроки закончились. Мне сняли гипс. Но я стала другим ребенком. За несколько месяцев, пока взрослые сдували с меня пылинки, а кузины подвергали насмешкам, я ушла в себя. И теперь, когда мир снова меня наполнил, я больше не могла его из себя выпустить. Я была замкнутой, зависимой от безраздельного внимания матери, мягкосердечной и плаксивой – в общем, обладала типичным художественным темпераментом, притом что компенсировать свой дурной нрав мне было нечем. Я больше не могла рисовать. Моя рука потеряла навык. И все же в тот год занятия искусством у меня был один момент триумфа. В сочельник меня вместе с остальными детьми де ла Торре отвезли на рождественское представление в кафедральный собор, где должны были впервые показать новый вертеп. Мы шли по проходу к алтарю, украшенному пуансеттиями и свечами и занавешенному красными и зелеными занавесями. Ровно в полночь зазвенели колокола. Боковые двери собора распахнулись, и вышла процессия священников, монахинь и прислужников, размахивавших кадилами; заблагоухало миррой и ладаном, которые три волхва принесли с собой с Востока. Два служки раздвинули занавеси… Передо мной были гиганты, которых я видела в сарае дона Хосе! Но теперь это были священные фигуры в роскошных бархатных плащах, блестящих одеждах и пастушьих накидках, так искусно сшитых кармелитками, что их было не отличить от залатанных лохмотьев. Волхвы, овцы, ржущие лошади, служанки и мальчишки-попрошайки собрались вместе в вымышленную морозную ночь. Господь утруждался самосотворением, чтобы научить этому нас. Поднялся ветер. По крыше собора хлестал дождь. Вдалеке залаяла собака. Когда раскрыли врата алтаря, прихожане устремились вперед, чтобы прикоснуться к младенцу Иисусу на удачу в следующем году. Но мой взгляд привлекло лицо стоящей возле него Пресвятой Девы. Я приложила ладонь к собственному лицу, чтобы убедиться, что оно мое. Линия моих щек была той же, что и у нее; мои брови изгибались так же, как ее брови; мои глаза, когда я глядела вверх на коротышку, стучавшего в окно своего сарая, были так же широко распахнуты, как ее глаза. Я протянула свою скрюченную руку и дотронулась до подола ее ярко-синего одеяния и таких же синих полотняных туфель. А потом я тоже запела о благой вести и радости миру вместе с толпами верующих вокруг меня.
Американский сюрприз
Карла Все утро мы с сестрами прождали отца дома и, когда он наконец вошел в дверь, бросились к нему с криками: – Папи! Папи! Мами поднесла палец к губам. – Малышка, – напомнила она, но папи забылся, с криком поднял каждую из нас на руки и покружил. Шофер терпеливо ждал на пороге с сумками в обеих руках. – В кабинет, Марио, – распорядился папи, а потом, потирая руки, сообщил: – Какой чудесный сюрприз у меня для моих девочек! – Какой? – закричали мы, и я попыталась угадать, потому что накануне вечером, во время молитвы, мами обещала, что однажды я это увижу. |
