– Девочки, не забывайте, – вмешалась мами, и я подумала, что она снова имеет в виду малышку Фифи, но она добавила: – Сначала дайте папи расслабиться.

Потом мами прошептала ему что-то по-английски, и папи кивнул.

– Значит, после ужина, – сказал он. – Посмотрим, кто вылижет тарелку дочиста. – Но когда наши лица вытянулись, он поддразнил нас: – Ой-ой-ой! Что за сюрприз!

Сэнди и Йойо победно переглянулись и рука об руку побежали в соседний дом рассказывать нашим кузинам, что папи вернулся с чудесным сюрпризом из Нью-Йорка, где была зима и снег падал из рая на землю, словно кусочки библейской манны.

Однако я не собиралась уходить, потому что папи мог – ну а вдруг? – допить свой напиток и решить сразу открыть свои сумки. Будучи единственной, кто оказался рядом, я бы первой получила свою долю таинственного сюрприза. Вот бы только папи дал мне маленькую подсказку!

Но не стоило ждать от отца подсказок. Он сидел на диване рядом с матерью, раскинув руки по спинке, словно хотел обнять все, что ему принадлежало. Они беседовали озабоченными голосами, какие становятся у взрослых, когда что-то идет не так.

– Цены взлетели до небес, – говорил он.

Мать провела рукой по его волосам, сказала: «Мой бедняжка», и они ушли в свою спальню, чтобы вздремнуть перед ужином.

В доме стало тихо и одиноко. Я мешкала у журнального столика, маленькими глотками допивая остатки в стаканах. Кубики льда загремели мне в рот; папин виски с содовой обжег мне горло, и я зажмурилась. Со стороны коридора послышались звон столовых приборов и скрип возвращаемого на место стула. Потом Глэдис, новая служанка, запела:

Я любила слушать нежный, высокий голосок Глэдис, подражавшей своим любимым певицам на радио. Глэдис говорила, что когда-нибудь станет знаменитой актрисой. Но моя мать считала, что Глэдис была всего лишь деревенской девушкой, которая только и знает, что петь популярные песни в доме и всю неделю ходить в бигуди, а к воскресной мессе укладывать свои курчавые волосы в прически, скопированные из американских журналов, выброшенных матерью.

Когда я вошла в столовую, пение Глэдис резко оборвалось.

– Ох, Карла, как же ты меня напугала! – рассмеялась она.

Глэдис накрывала стол к ужину, брала ложки из букета приборов в своей левой руке и делала изящные танцевальные па, прежде чем остановиться перед каждым местом и напомнить себе: «Ложка справа, вилка слева». В отсутствие сестер и подружек-кузин проводить время с Глэдис было весело.

Она отошла от стола, критически склонила голову набок, а потом задвинула один из стульев и слегка подтолкнула один из ножей, словно ровняя висевшую на стене картину. Она кивнула в направлении задней части дома. Я последовала за ней через буфетную, где все было готово к ужину: пустые блюда были выставлены и ждали, пока их наполнят; сервировочные ложки были выложены, словно семейство: сначала длинные, потом поменьше.

В коридоре, соединяющем комнату служанок с остальным домом, Глэдис остановилась и придержала дверь.

– Значит, твой отец вернулся из Нью-Йорка!

Я с удовольствием кивнула и вошла первой. В комнате служанок было темно и жарко. Большинство окон было затворено от палящего дневного карибского солнца. Из приоткрытого окошка под потолком падал смутный, приглушенный свет.