И я прыгаю. Сердце увеличивается в разы. Воздух свистит. Ноги трясутся от прыжков на металлическую крышу вагона поезда. Мышцы болят от постоянного бега. Поезд несется подо мной, и я понимаю, что облажался. Или кто то облажался. Поезд должен начать двигаться за пять минут до того, как я начну свой бросок; все четко рассчитано, так что я должен был приземлиться точно посередине вагона.

Но вместо обнадеживающей ржавой металлической крыши, все, что вижу – это зазор между вагонами. Я точно промахнусь мимо цели. Разобьюсь всмятку между вагонами и превращусь в пасту.

Сердце грохочет в ушах. Чувствую, как время движется медленно, словно патока.

Расстояние между мной и поездом сокращается, а потом живот и ребра врезаются в край вагона. Ох*еть, как больно. Я цепляюсь за край, и вижу, как земля проносится под ногами. Если соскользну, я   труп. Нет резервной подстраховки, нет связи. Поезд движется слишком быстро. Можно почувствовать разницу. Не могу двинуться. Не могу дышать. Кто то кричит, вопит: «Снято! Снято!», но Пресли вращает рукой, подавая сигнал продолжать.

Да, не обращай на меня внимания, мудак, я здесь только для того, чтобы умереть.

Поднатуживаюсь, хватаюсь крепче, скребу носками армейских ботинок о боковину вагона, скрипя стиснутыми зубами. Ребра вопят от того, что ушиблены или сломаны. Мышцы горят.

Я закидываю один локоть на крышу вагона, потом другой. Теперь я могу подтянуться и встать на ноги. Пейс кар29 подпрыгивает рядом с поездом, и помощник режиссера прокручивает рукой. Мы все еще снимаем.

Впереди меня бежит по крыше поезда Израэль Прайс Викерс, не обращая внимания на то, что только что произошло. Его АК 47, висящий за спиной, заряжен холостыми патронами. Он   негодяй, и я должен его поймать. Должен побежать за ним и схватить его. Тот факт, что Пресли еще снимает, подсказывает мне, что он может просто поменять киносюжет, если  я смогу двигаться. Втягиваю воздух и вздрагиваю от острой боли в груди, но прикладываю руку к ребрам и бегу через силу. Каждый шаг отдается болью, но когда играл раньше, бывало и хуже. Я прячу боль поглубже, рычу, преодолевая ее, и заставляю себя перейти на быстрый бег. Израэль поглядывает на меня и прибавляет скорость. Я перепрыгиваю на другую секцию, и теперь между нами расстояние только в один вагон. Израэлю не остается ни единого шанса. Даже с ушибленными ребрами я все еще могу загнать его как последнюю собаку.

Мы проезжаем знак   телефонный столб в лесу с нанесенным красной краской знаком «Х», говорящий нам, что наступает следующий этап сцены. Когда мы видим другой столб, помеченный знаком «Х», я должен бороться с Израэлем, и мы должны будем спрыгнуть на огромную специальную надувную подушку.

Конечно, если не считать того, что поезд движется быстрее, и мы не успеем спрыгнуть. В постановке, Израэль уворачивается в последнюю секунду и валится с крыши вагона на подушку, которая амортизирует удар. Но сейчас это не сработает. Израэль не знает, что поезд движется быстрее, чем предполагалось, и что это значит для сцены.

Так, что я выкладываюсь по полной. Я вижу помеченный столб и страховочную подушку, но она намного ближе, чем должна быть.

Прилагаю огромные усилия и выжимаю из себя все до предела физических возможностей. Израэль не замечает, как я приближаюсь и поэтому не готов к борьбе.

Три метра

Полтора.

А потом я лечу по воздуху, бросаюсь на Израэля и врезаюсь в него. Приклад АК 47 впивается в мои ребра, и мне ничего не остается, кроме как выдержать боль. Израэль крутится, дергается у меня в руках, а потом, когда мы падаем на надувную подушку, винтовка снова втыкается в меня, еще сильнее повреждая ребра.