— Много было причин у бедной Бетти…

— Какие там причины! Просто набралась наркотиков до одурения — вот и все. А почему? Беннет втянул ее в свое дело, и она занималась распространением всех его импортных снадобий, губящих любого, кто их употребляет. Распространяя, она и сама пристрастилась к ним. Вот и результат. Вот и причина ее трагической гибели.

Вспомнив одно из замечаний Дикси, я сказал:

— Мне известно, Роск, что Беннет терпеть не мог возле себя помощников, злоупотреблявших наркотиками.

— Благочестивейшее поведение, не правда ли? — насмешливо заметил Роск. — Оно присуще всем подобным парням. Прыжок Бетти Ли с крыши был большой встряской для Беннета. Если бы провели внимательное и тщательное расследование гибели Бетти Ли, следы непременно потянулись бы к нему. И он был потрясен и напуган. Вот как раз с этого момента он и стал нетерпимым ко всем своим сотрудникам, которые проявляли слабость к употреблению наркотиков. И повел дело с их распространением с такой предельной осторожностью и ловкостью, что до самой своей гибели так и не был пойман полицией с поличным. В хитрости и сообразительности Беннету отказать нельзя. Но дело это прошлое, хотя бы и недавнее прошлое. А теперь Эллен… Она не в состоянии порвать старые школьные связи с… с подонками, с которыми она знакома с детства. А опасность этого слишком очевидна.

Он помолчал минуту и добавил:

— Теперь явились вы, Дип. Это худшее, что было до сих пор. Хуже Беннета, хуже Собела, хуже любого.

— А вы не беспокойтесь об этом, — сказал я невозмутимо.

— Все, что я могу сделать, это предупредить Эллен, оставаться в стороне и ждать.

— Чего ждать?

— Ждать неизбежного для вас, Дип, конца. Для таких, как вы, конец предопределен.

— В вас крепко засела ненависть, Роск, — заметил я.

Пару секунд он молчал, размышляя, затем покачал головой.

— Не совсем так. Это большая роскошь, позволить себе подобное. Если бы я ненавидел, я не мог бы быть объективным, а не будучи объективным, я не мог бы быть репортером. Лучше сказать, что я циничен и немного огорчен. Столько лет жить на такой улице, как наша, и видеть столь неприглядную изнанку жизни, как это пришлось мне, — как можно после этого не утратить значительной доли юношеской романтики и веры в чистое и светлое? Я много видел, много размышлял, и чем больше я следил за событиями, тем больше убеждался, что они подчиняются определенному правилу. И поэтому изменить ход событий, в которых вы участвуете, в основном и главном вы не можете.

— Такой подход к делам меня не устроил бы, — сказал я. — Я не фаталист.

— И тем не менее это касается вас не в меньшей степени, чем всякого другого, Дип. Представьте себе троллейбус. В нем люди. Люди думают, разговаривают, но совершенно независимо от них троллейбус двигается, делает остановки, повороты и неминуемо идет к своей конечной станции.

— И что из этого следует?

— Вы, Дип, находитесь в троллейбусе. Вы вошли в него, когда были еще мальчиком и впервые взяли в руки нож. Войдя, вы избрали определенное направление, приобрели билет, и с тех пор вы связаны с движением этого троллейбуса. В данный момент троллейбус катится вниз по наклонной. Его тормоза сломаны. Движение ускоряется. Впереди стальной бампер. Теперь уже никто и ничто не смог бы и не сможет предотвратить катастрофу.

— Приятная картинка, — заметил я.

— Не улыбайтесь, Дип. Вы сейчас в одном из тех троллейбусов, в которых раньше находились Капонэ, Шульц, Нельсон, Дилинджер, Даймонд, Беннет.