– Помни, Мария, тебе платят гораздо больше, чем ему.

– Еще бы! Публика приходит посмотреть именно на меня.

Баттиста любил лишний раз напомнить Марии о том, каких успехов он достигал в переговорах от имени супруги, а она парировала, что все это заслужила.

Раздался стук в дверь. Мария поняла, что это Бинг. Каждый руководитель по-своему объявлял о своем прибытии. Директор Ла Скала Антонио Гирингелли врывался в гримерную, чуть не выбивая дверь. Бинг же был деликатен, но в его поведении читался некий укор.

В руке он держал нечто яркое. Мария надела очки, чтобы получше рассмотреть, что он принес.

– Это сигнальный экземпляр журнала Time. Завтра он появится во всех газетных киосках.

Мария заметила, что тон Бинга был нарочито спокойным.

Она взглянула на свой портрет на обложке. Фотография была старая, и она с трудом могла себя узнать. В правом нижнем углу было написано: «СОПРАНО КАЛЛАС».

Она открыла журнал на заложенной Бингом странице и прочла: «Оперная дива, ненавидимая коллегами и любимая публикой, как никто другой». Мария посмотрела на Бинга, старательно изучавшего потолок, и фыркнула:

– Меня бы здесь не было, если бы все было наоборот, не так ли?

Менегини, тонко чувствующий настроения жены, даже не понимая ни слова, встревожился.

Мария стала читать дальше, и ее глаза округлились от ужаса. Ее руки так сильно дрожали, что она с трудом могла разобрать слова: «Миссис Каллас вернулась в Афины с Джеки, они бедствовали. В 1951 году она написала Марии письмо – попросила 100 долларов “на хлеб насущный”. Мария ответила: “Не приходи к нам со своими проблемами. Я всю жизнь отрабатывала свои деньги, и ты еще достаточно молода, чтобы работать. Не можешь заработать на жизнь? Выпрыгни из окна или утопись”».

Мария швырнула журнал в Бинга.

– Я никогда ей этого не писала. Она лживая стерва, а виноваты во всем вы, мистер Рудольф Бинг.

Бинг моргнул, но в остальном ничем не выдал своих чувств.

– В статье также говорится, что вы величайшая певица современности.

– И это должно меня утешить? Я действительно величайшая певица современности. А эта статья полна лжи. Я подам на журнал в суд.

Бинг покачал головой:

– Я бы не советовал этого делать. Если любое из этих, эм-м-м, заявлений будет доказано, вы окажетесь в неудобном положении. Что до моей вины, я по-прежнему утверждаю, что появиться на обложке Time – это честь, к тому же артистку вашего уровня не должна волновать критика.

– Но меня оскорбили не как артистку, а как женщину.

Бинг прочистил горло:

– Хорошенько поразмыслив, вы поймете, что эта статья не так уж плоха. Ваше завтрашнее выступление станет триумфом, а все остальное забудется.

Мария покачала головой:

– Вы действительно думаете, что завтра я смогу выйти на сцену, зная, что все сидящие в зале ненавидят меня? Мой голос исходит из сердца, мистер Бинг. Я не машина. Вам придется все отменить.

Бинг не дрогнул: это был не первый случай, когда артист угрожал сорвать выступление.

– Такие решения лучше всего оставлять до утра. – Он посмотрел на Титу и сказал по-итальянски, чтобы его наверняка поняли: – Ваша жена, должно быть, очень устала. Я позвоню завтра.

Взявшись за дверную ручку, Бинг добавил:

– Мадам Каллас, в статье также говорится о том, что вы всегда принимаете бой. Я уверен, что по крайней мере это – чистая правда.

* * *

В машине на обратном пути в «Плазу» Мария крепко сжимала руку мужа.

– Отвези меня домой, Тита.

– Именно туда мы и едем, tesoro.