Когда она открыла глаза, позади стоял отец. Он был одет в смокинг и держал в руках номер Time.

– Убери отсюда эту гадость, – воскликнула Мария.

Джордж был озадачен просьбой дочери:

– Что ты имеешь в виду?

– Этот журнал!

Мария выхватила злосчастный номер и швырнула в мусорную корзину.

– Но, Мария, ты должна гордиться собой. Как сказала миссис Зомбонакис, ты первая гречанка, появившаяся на обложке. Все в округе только об этом и говорят.

Мария покачала головой:

– Ты читал это, папа?

Он отвел глаза, и она поняла, что дальше фотографий дело не зашло.

– Ну, когда решишься прочитать, обрати внимание, что мама сообщила, будто я отказалась ее поддержать и вместо этого предложила выпрыгнуть из окна.

Джордж посмотрел на нее с восхищением.

– Ты правда это сказала?

– Разумеется нет! Хотя прямо сейчас я бы очень хотела, чтобы она сбросилась с небоскреба. Весь мир думает, что я ужасная дочь.

Отец стряхнул немного пудры, попавшей ему на рукав.

– Что ж, журналу Time следовало бы взять интервью у меня. Я бы рассказал, что твоя мать просто невыносима. Ей всегда мало, сколько ни дай. Я был на седьмом небе от счастья, когда она заявила, что возвращается в Грецию.

Мария почувствовала прилив гнева.

– Ты позволил ей увезти меня в Афины, папа. Почему ты не оставил меня с собой?

– Но тогда она бы ни за что не уехала, – пожал плечами Джордж.

* * *Пристань Нью-Йорка, 2 февраля 1937 года

Мария стояла на палубе третьего класса, вцепившись в поручни, и махала до тех пор, пока у нее не заболела рука, надеясь, что розовый носовой платок поможет отцу легче ее заметить. Литца уже спустилась в каюту, которую они делили с двумя другими женщинами, чтобы проверить, достаточно ли у нее места в шкафу. Прощание с мужем, с которым она прожила двадцать один год, свелось к поспешному поцелую в щеку.

Когда мать сообщила о переезде в Грецию, Мария была безутешна. Она с нетерпением ждала перехода в старшие классы, а затем, возможно, ей бы посчастливилось получить стипендию и поступить в Джульярдскую школу искусств. Она часто говорила об этом матери, но Литца ничего не слушала.

Мария молилась, чтобы вмешался отец. Когда жена объявила о решении вернуться в Афины, чтобы у Марии появилась возможность обучаться музыке, которой не было в Нью-Йорке, Джордж изо всех сил старался помочь. Он купил им билеты и пообещал присылать по сто долларов в месяц. Он никогда не ставил под сомнение мудрость жены и даже не возражал против разлуки с дочерьми. Было ясно, что он не будет страдать от одиночества в отсутствие семьи.

Раздался свисток парохода. Мария попыталась в последний раз увидеть отца, но не смогла разглядеть его в толпе на пристани.

* * *

Мария отвернулась и снова прикоснулась к иконе Богородицы.

– Ты не знаешь, каково мне было. Она в жизни не любила меня так, как должна любить мать.

Джордж широко развел руками с непринужденностью человека, который никогда и ни за что не желал брать на себя ответственность.

– Может быть. Но, agapi mou, смотри, чего ты достигла.

Джордж указал на горы цветов.

Прежде чем Мария успела ответить, по громкой связи прозвучало объявление о скором начале спектакля.

– Тебе пора, папа, – сказала она, подталкивая его к выходу из гримерной.

В наступившей тишине Мария посмотрела на себя в зеркало и попыталась призвать Норму, верховную жрицу друидов, разрывающуюся между долгом перед своим народом и любовью к Поллиону, римскому солдату и отцу ее двоих детей.