Второй выстрел Архипа снёс полголовы чересчур активному миномётчику, который попытался схватить трубу. Третий попал в грудь последнему номеру расчёта. Три трупа за три секунды. Старик отработал свою задачу на сто процентов…

Колонна немцев замерла на какую-то неуловимую долю времени. Они не понимали, откуда смерть. Но потом инстинкт взял своё.

— Огонь! — прохрипел я, хотя Зыков уже и так всё понял.

Из развалин мельницы, из-за бревенчатой стены, ударил пулемёт. Зыков не жалел ленту. Он стрелял вдоль колонны, вдоль дороги. Пули MG били по железу грузовиков, высекая снопы искр, крошили кости и плоть.

Первый «Опель» так и стоял на настиле, уткнувшись в нашу машину. Под его тяжестью старые сваи застонали, доски выгнулись, и весь мост качнулся вбок. На секунду мне показалось — сейчас гнильё сложится, грузовик рухнет в речку, а вместе с ним и весь мой мешок, и Лёва под сваями. Зыков ведь предупреждал. Значит, тянуть нельзя: бить, пока колонна не опомнилась и настил держит.

Сидоров, сидевший в кустах справа от моста, дал короткую очередь из MG-34 по солдатам, пытавшимся спрятаться за колёсами первого грузовика. Двое немцев, так и не успевших снять с плеч винтовки, рухнули на дорогу, цепляясь руками за грязь.

Немцы оказались в ловушке. Слева — топь. Справа — ольховый склон, где невидимый снайпер снимал любого, кто пытался залезть на борт. Спереди — перегороженный мост и очередь из мельницы. Сзади — узкая дорога, где…

А Лёва-то чего ждёт⁈

И тут немцы ожили, начали стрелять. Паника ещё не успела окончательно сломать их дисциплину. Кто-то из кузова второго «Опеля» открыл беспорядочный огонь из винтовки в сторону мельницы. Пули выбивали деревянные щепки из стен прямо над головой Зыкова.

Я лежал за бревном, пытаясь прицелиться, но мои руки тряслись так, что… да словами это не описать! Плюс ко всему меня мутило, хотелось кашлять, хотелось спать…

И тут случилось то, чего я боялся.

Митяй. Лысый красноармеец, который всю дорогу смотрел на меня волком, не выдержал. Зыков на время прекратил огонь, чтобы Митяй мог сменить перекосившуюся ленту. И в этот момент один из немцев, спрятавшись за задним колесом второго грузовика, дал короткую очередь на три быстрых выстрела в сторону мельницы. Одна из пуль ударила в дверную петлю, рикошетом ушла вверх. Немец уже ловил мельничное окно на мушку. Ещё секунда — и он дал бы туда, где Зыков менял ленту.

Митяй это увидел. И решил, что успеет. Решил по-своему: быстро и зло. Вся накопленная ярость бритоголового вырвалась наружу.

— Да суки же! — заорал он, вскакивая во весь рост. Даже я слышал его крик. Обернулся и… понял, чем это закончится.

Митяй бросил ленту, схватил свой маузер и, не думая об укрытии, рванулся из-за стены вниз, к дороге.

— Митяй, назад! — заорал я. — Ложись!

Но было поздно. Зыков попытался схватить его за штанину, но промахнулся. Митяй выпрыгнул из укрытия и рванул от мельницы к дороге, паля из маузера на ходу. Он был отличной мишенью.

Я поймал в прицел ближнего немца — того, что уже вскидывал винтовку вслед бегущему. Выстрелил. Фриц ткнулся лицом в грязь. Перезарядился. Перевёл ствол на второго, дожал спуск — мимо, тот метнулся за колесо. А их было больше, чем секунд у меня. Одного я прикрыть успевал. Всех, кто ловил Митяя на мушку, — нет.

Немцы, все, кто ещё мог держать оружие, развернулись в его сторону. Три винтовки выстрелили почти одновременно.

Митяй словно споткнулся о невидимую преграду. Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь.