— А если попытаются бежать? — спросил Фрол.

— Тогда стрелять на поражение, — ответил я спокойно. — Без предупреждений.

— А мальчишка? — Даша снова повернулась ко мне.

— Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится — решим, что с ним делать. Если нет… — я не закончил, но все поняли.

Повисла тишина.

— Вопросы? — спросил я.

Вопросов не было.

— Тогда по местам. Фрол — показывай яму. Зыков — организуй конвоирование. Сидоров — завяжи очкарику глаза. И… — я помедлил. — Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что-нибудь — сразу ко мне.

Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.

— Гена, — окликнул я Сидорова. — Когда поведёшь очкарика в яму — пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.

Сидоров кивнул.

Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по-русски:

— Осторожно, корень.

Никакого корня там не было. Но Шрайбер — слепой, с тряпкой на глазах — на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть-чуть. Едва заметно.

Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.

Может, споткнулся. Может, совпадение.

А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.

Из погреба за водой вышла Даша — на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что-то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.

Последние лучи солнца гасли на верхушках елей. Лихорадка снова брала своё: тело налилось свинцом, а в голове стоял тупой гул, как в пустом железном баке. Но спать было нельзя. Не сейчас.

Я смотрел в темнеющий лес — туда, куда увели Шрайбера, — и повторил про себя: «Проверю завтра»…

Глава 9

Дверь скрипнула.

Рука сработала раньше головы: пальцы сами сомкнулись на рукояти «Парабеллума», ствол повело к дверному проёму. И только потом пришло всё остальное — топчан, дырявая попона, жар, тёмные брёвна потолка в копоти и паутине, медленно плывущие перед глазами. То ли от температуры, то ли оттого, что глаза давно не видели ничего, кроме серого болотного света.

— Спокойно, командир, — Зыков появился в проёме и, увидев в моих руках пистолет, поднял ладонь. — Свои! Я по делу.

— Что случилось? — прохрипел я, разлепляя пересохшие губы, и опустил ствол.

Аспирин, который дал Фрол, работал скверно. Или порошок был просрочен, как я и думал, или моей болячке требовалось что-то покрепче. Спать хотелось зверски — и не спалось. Вместо сна приходили обрывки воспоминаний моего мира: лица людей, которых я уже потерял, родственников, которые… В общем, дрянь, а не отдых. А из угла избы сипло, с присвистом, дышал раненый немец — единственный звук, не дававший забыть, что война лежит со мной под одной крышей.