— Я знаю, поэтому я предлагаю вам сделку.

Он кивнул фельдфебелю Краузе. Тот подошёл к стоявшему у края дороги «кюбельвагену», достал оттуда мешки и кинул их на землю. После Краузе уставился на Юргенса, словно что-то хотел сказать…

— Покажи им!

По Краузе было видно, что он не хотел выполнять приказ, но ослушаться не посмел. Развязал мешки и показал, что было внутри: мука, соль. В других — сахар и немного консервов.

Глаза женщин загорелись. Один из стариков шагнул вперёд, но Краузе рыкнул, и он отступил.

— Это, — Юргенс указал на кучу продуктов, — для тех, кто поможет нам найти этих людей. Вы знаете лес, знаете тропы. Кто-то видел следы, кто-то слышал выстрелы. Того, кто укажет нам дорогу к их лагерю, ждёт награда. Мука, соль, безопасность для его семьи. И… — он сделал паузу, — освобождение от трудовой повинности.

Никто ничего не сказал. Все смотрели на Юргенса… с каким-то непонятным выражением лиц. А тот, в свою очередь, усмехнулся про себя.

— Но запомните: того, кто укроет их, кто даст им хлеб или воду, кто укажет ложный след, — голос лейтенанта стал громче, Фишер переводил, — ждёт расстрел. Вместе с семьёй.

Староста побледнел и часто-часто заморгал.

— Господин офицер…

— Молчать! — рявкнул Юргенс. — Я ещё не закончил.

Он обратился к Краузе.

— Фельдфебель, объявите приказ.

Краузе достал из планшета лист бумаги и начал читать по-немецки, а Фишер переводил:

— Приказ комендатуры. За укрывательство бандитов и их пособников — расстрел. За содействие — награда. Полицаи!

Из-за угла дома вышли двое мужчин в чёрных куртках, с винтовками. Один из них, молодой, с бегающими глазами, смотрел на землю. Второй, постарше, с грузным лицом, уставился на толпу с откровенной злобой.

— Вот, — Юргенс указал на полицаев. — Эти люди будут патрулировать деревню и лес. Если кто-то знает что-то, пусть скажет им или мне.

Он снова повернулся к толпе.

— У вас есть время до завтрашнего утра. Подумайте.

И, развернувшись, пошёл к машине. У «кюбельвагена» он задержался и поманил пальцем старосту. Тот подбежал, семеня, как побитая собака.

— А тебе — отдельное условие, — негромко сказал Юргенс, и Фишер перевёл. — Мешок муки за каждую семью, которая укрывает бандитов или носит им хлеб. За каждую. Лично тебе.

Староста закланялся, прижимая шапку к груди. Юргенс сел в машину, даже не взглянув на него.

Когда «кюбельваген» уехал, толпа начала расходиться. Краузе же даже с места не сдвинулся. Пялился на деревенских, злился на лейтенанта.

Двое крепких мужиков уходили последними — не спеша, вразвалку, будто всё это их не касалось. Полицай постарше проводил их взглядом, сплюнул и вполголоса бросил молодому:

— Видал Кулаковых? Стоят, не чешутся. Им что советская власть, что немец… — он понизил голос. — А ведь Стёпка с Ванькой всю топь исходили, браконьеры. Если кто и знает тайные тропы — так эти двое. Помяни моё слово: без них тут не обойдётся.

Молодой ничего не ответил, только ниже опустил голову.

Уходили все. Все, кроме одного. Мужчина сорока лет, в потёртой куртке, смотрел на кучу муки и соли, валявшуюся на земле, и… Краузе прекрасно понимал, что у того творилось на душе. Мужик был голоден, как и его семья.

Полицай, тот, что постарше, увидел кивок Краузе и подошёл к мужчине:

— Чего встал, Михалыч? Иди, пока цел.

Михалыч вздрогнул, обернулся к полицаю.

— Я… я ничего не видел.