"Ты, О алый дракон пламени, опутанный паучьей сетью! Я  боготворю Тебя, Эвоэ! Обожаю Тебя, И А О!" - воспарил звонко и чисто голос Лу.

     Словно  шквал  нахлынуло  на  меня  отвращение,  ибо в  дверном  проеме высилась зловещая, черная фигура Царя Лестригонов в объятиях Лу.

     -  Я не  сомневалась, что вы не будете против, если мы к вам  заглянем, несмотря на поздний час, - ворковала Лу, обвивая руками его шею.

     Чего проще  было  бы с его  стороны согласиться, пускай и  с  неохотой, сказав несколько банальных слов. Но вместо этого он напыщенно изрек:

     -  Четверо врат  ведут  в один дворец; из  серебра  и золота пол  в том дворце; там лазурный жемчуг с янтарем; и все изысканные духи; жасмин и роза, и  эмблема смерти. Пускай  войдет по кругу или сразу  во все четыре двери; и пускай ступит на дворцовый пол.

     Я  был  беспредельно рассержен. Ну почему он всегда ведет себя либо как прохвост, либо как клоун. Но мне не оставалось ничего другого, чтобы принять ситуацию за данность и вежливо войти.

     Он пожал мне руку  небрежно, однако с силой большей, чем  это  заведено между  хорошо воспитанными незнакомцами в Англии. И пожимая  ее,  он смотрел мне прямо в глаза. Его неумолимо загадочный  взгляд прожег мой мозг до дна и глубже... Однако, его слова полностью несоответствовали его действиям.

     -  Как  там сказал поэт? "Rather  a joke  to  fill  up on coke"  ["Шутя занюхать кокаина"]  - не об этом ли речь, Сэр Питер?

     Как, во имя Дьявола, он только узнал, что именно я принимал.

     - Люди, которые знают слишком много, не должны  разгуливать по свету, - раздраженно  произнес кто-то  внутри меня.  Но  кто-то тотчас  же  не  менее туманно ему возразил:

     -  Этим  объясняется  обыкновение  этого  мира  делать мучениками своих первопроходцев.

     Сказать по правде,  мне  было стыдно, но Лам  успокоил меня.  Он указал рукой на  кресло-громадину, покрытое персидским ковром-хорасаном. Он угостил меня сигарой  и  дал  прикурить.  Затем  налил  в  большой  изогнутый  бокал бенедиктина  и  поставил  его  на  столик,  сбоку  от  меня.  Его  спокойное гостеприимство,  как и  все остальное,  мне не  нравилось. Меня не  покидало неудобное чувство, что я лишь марионетка в его руках.

     В комнате кроме него находилась еще одна персона. На  кушетке, покрытой шкурами леопардов, возлежала одна  из самых  странных женщин когда-либо мною виденных. На ней было надето белое вечернее платье с бледно-желтыми  розами, такие же цветы украшали ее прическу. Она была североафриканской мулаткой.

     - Мисс Фатима Халладж, - объявил Лам.

     Я встал и поклонился.  Но  девушка  не обратила на  мой  кивок никакого внимания. Она,  казалось, напрочь предала забвению все дела подлунного мира. Ее кожа  отливала той  глубокой,  густой голубизной  ночного  неба,  которую только самые вульгарные глаза принимают за  черный  цвет. Лицо было грубое и чувственное,  однако с широкими  и  повелительными  бровями.