— И за его сына Птолемея Цезаря! — продолжил Антоний, снова поднимая чашу.

Командиры последовали его примеру.

«Не надо забывать, что мы защищаем наследие законного сына Цезаря. Поэтому Цезарь должен нам помочь», — подумала я.

Мне нездоровилось, я чувствовала слабость и твердила себе, что причина ее в скудности рациона. Я молила богов о том, чтобы дело было именно так; ведь Агенобарб умер через несколько дней после своего отплытия. Никто не защищен от распространившихся в лагере болезней.

На пиру, кроме военных командиров, было около двадцати сенаторов, и никто из них не выглядел здоровым. То и дело кто-нибудь из гостей заходился в приступе кашля. Неудобства лагерной жизни давно вынудили римлян отказаться от тог. Сенаторы и военные носили одинаковые туники и за столом практически не отличались друг от друга.

Я совсем не хотела есть. Казалось, луна с неба смотрит на меня сердито.

— Когда мы отсюда уберемся? — неожиданно спросил один сенатор. — Мне кажется, мы должны шевелиться и действовать.

— И что ты предлагаешь? — вежливо спросил Антоний.

— Ударить всеми силами, обрушить на них армию. Бросить в атаку девятнадцать легионов — и захватить вражеский лагерь.

— О, если бы мы могли! Но они засели за прочными оборонительными сооружениями.

— Сокрушить их. Разнести вдребезги.

— Для этого необходимы машины. А мы их с собой не взяли.

— Да хоть бы и взяли, — услышала я за спиной приглушенное ворчание. — В Парфию, помнится, их притащили, а много ли вышло толку?

— В главном ты прав, — сказал Антоний. — Предпринимать что-то надо. Однако прежде, чем на что-то решиться, мы должны быть абсолютно уверены в правильности этого решения. Ошибки в нашем положении недопустимы.

Люди качали головами, словно в глубоком раздумье. Возможно, они пребывали в мире грез и составляли блистательные планы, даже если не имели отношения к военному делу — в особенности, если ничего не смыслили в военном деле. И каждому, конечно же, его план казался лучшим. К сожалению, при таком множестве облеченных властью людей единомыслие недостижимо, и военачальникам приходится принимать важные решения единолично, основываясь на собственном вдохновении.

— Жаль, что мы потеряли Марка Лициния Красса, — осмелился сказать кто-то.

Красс, под началом которого находился гарнизон Крита и четыре легиона в Киренаике, перешел на сторону Октавиана.

Антоний не позволил себе сорваться.

Красс пошел на измену по политическим соображениям, но какое везение для нас! — войска за ним не последовали. Они отказались нарушить присягу, так что Киренаика в безопасности. Я назначил на место изменника Люция Пинария Скарпа, родственника великого Цезаря.

Антоний снова поднял кубок.

— Цезарь, ты с нами!

— С кем, хотелось бы знать, он был в Коринфе? — прозвучал чей-то голос.

Агриппе удалось сместить Насидия с тамошнего командного поста, и теперь мы потеряли весь регион.

И снова Антоний не поддался на провокацию.

— Всем известно, что Цезарь — не моряк, — ответил он с улыбкой.

— Да, но и Атратин уже не распоряжается в Спарте, — выкрикнул кто-то еще. — Поговаривают, что и Берит сбросил ярмо Птолемеев.

Говоривший с вызовом повернулся ко мне.

Меня охватил гнев, однако я не потеряла самообладания.

— Берит всегда приносил одно беспокойство, — заявила я. — Такие земли часто выходят из-под контроля, пользуясь своей отдаленностью, но это ненадолго.