Вымучив улыбку, я пригубила кислого вина. Для меня было очевидно, что главное различие между нашим лагерем и лагерем Октавиана не в качестве вина, но в стычках, соперничестве и перебранках между нашими командирами. У Октавиана хотя бы внешне царило единодушие, и это обстоятельство работало не в нашу пользу.

«Даже и слабым мужам силу дарует единство», — изрек некогда Гомер. Раздоры ослабляют даже самых сильных.

— А вы заметили, — послышался ехидный вопрос, — что все бегут в одну сторону? Никто почему-то не переметнулся к нам.

Над головами с жужжанием вились тучи насекомых. Они бросались на пламя факелов и сгорали с негромким противным треском. Я приказала слугам отгонять их опахалами. Уже стемнело, но стояло вечернее безветрие: легкий ночной бриз с гор начинал дуть позже.

К моему счастью, обед не затянулся надолго. Хорошо, что даже в таких обстоятельствах мы нашли возможность почтить Цезаря, но сами пиры в последнее время радости не приносили. Гости быстро разошлись по палаткам, никто из них не захотел задержаться у кромки воды.

А вот мы с Антонием остались — стояли рядом на берегу и смотрели на наш запертый в гавани, как стадо в загоне, флот. Он был отчетливо виден в лунном свете.

— Ты сегодня держался хорошо, отвечал по существу, — промолвила я. — Но все-таки жаль, что нельзя обойтись без подобных собраний.

Он тяжело вздохнул, сбрасывая маску веселого и уверенного в себе человека.

— Если мы не будем этого делать, поползут совсем дурные слухи. Они станут говорить… ох, одним богам ведомо, до чего они договорятся. Я обязан регулярно появляться перед людьми, чтобы успокаивать их.

— И слушать?

— Да. Внимательно слушать все, что они говорят. И особенно то, чего не говорят.

— Мне кажется, последнее сегодня звучало громче.

— О да, я уловил это настроение. Всеобщая неуверенность, страх, паника. Ничего хорошего. — Он обнял меня за талию. — Ты так похудела. Надеюсь, не заболела? Хорошо себя чувствуешь?

— Хорошо, — солгала я. Не стоит добавлять ему беспокойства. — Ты просто давно не обнимал меня и забыл, какая я стройная.

Он не прикасался ко мне, придерживаясь воздержания, что потрясло бы Октавиана. Когда сокрушен дух, притупляются и плотские желания.

— Я бы никогда этого не забыл, — возразил он. — Не думай, что мое отношение к тебе может измениться.

Я откинула голову назад и прижалась затылком к его руке, давая понять, что ничего подобного в виду не имела.

— Я знаю.

Священный месяц июль миновал, наступил секстилий — такой же знойный и душный. Запасы продовольствия продолжали таять, положение становилось все хуже и хуже. Каждый день в лагере и на кораблях умирали люди. Грязные ленивые волны мерно стучали в борта судов, отбивая зловещий ритм. Вода была нечистой, потому что все отходы и нечистоты сбрасывались за борт, в застойный залив. Корпуса судов покрывались водорослями и слизью, неподвижные весла становились насестами для птиц. Возникало опасение, что, если в ближайшее время мы ничего не предпримем, корабли станут непригодны для плавания.

Антоний часами разглядывал карты и читал донесения, но иногда прерывался и отрешенно смотрел куда-то в пространство. Разговаривали мы мало: узники, обреченные на бездеятельность, со временем исчерпывают темы для бесед.

Хорошее самочувствие ко мне не вернулось. Возможно, меня коснулась та же хворь, что изводила солдат, но я старалась, чтобы Антоний ни о чем не догадался.