Он посмотрел на меня.

— Царица со свитой может отправиться сушей в Египет и ждать исхода там.

Меня это удивило.

— Канидий, — я чувствовала себя преданной, — ты ведь сам выступал за мое участие в походе.

— До того, как Агриппа сделал твой флот беспомощным, — ответил он. — Сейчас твое присутствие лишь усложняет наше положение, ибо ты — мишень для выпадов Октавиана. Оставаясь с нами, ты вредишь делу Антония.

Правда в его словах была, но это не имело значения. Если Египет не будет участвовать в войне как самостоятельное государство, он окажется низведенным до уровня подвластного царства, одного из многих. Это падет на нас непереносимым позором и подтвердит насмешки наших врагов в Риме.

— Мне кажется, — вступила я в спор, — что, получив приказ об отступлении, солдаты примут его за признание нашего поражения. Тогда дезертирство станет массовым, и скоро у нас не останется армии, способной противостоять идущему по пятам Октавиану.

— Другой план заключается в том, чтобы прорвать морскую блокаду и спасти столько кораблей, сколько удастся, — сказал Антоний. — Следует помнить: если мы лишимся всего флота, наша сухопутная армия окажется запертой в Греции, не имея возможности переправиться в Азию. Враг же будет невозбранно господствовать на море.

— Ба! — махнул рукой Деллий. — О флоте можно забыть.

— Каково состояние кораблей? — спокойно спросил Антоний.

— У нас очень мало гребцов, и многие корабли повреждены, — ответил Соссий.

— А для скольких кораблей хватит гребцов? — последовал уточняющий вопрос.

— Не более трех сотен, — отозвался Соссий. — Вместе с египетскими.

И снова за столом раздались тяжкие вздохи. Год назад мы имели пятьсот боевых кораблей и триста вспомогательных транспортных, не считая легких разведывательных суденышек. Какой урон!

— В таком случае лишние корабли нужно сжечь, — заявил Антоний. — Нет смысла дарить их Октавиану.

Сжечь мои корабли? Они стоили мне так дорого!

— Египетские корабли укомплектованы наемными командами, которые вполне надежны.

— Может, они и надежны, да осталось их мало, — промолвил Публикола. — Лихорадка и понос не разбирают, кто египтянин, кто грек, кто римлянин.

— Да забудьте о море! — вновь встрял Канидий. — Флот обессилен. Антоний — не флотоводец, он сухопутный военачальник, а римские ветераны сохранили боевую готовность. Агриппа, напротив, не слишком силен на суше, а сам Октавиан не способен командовать ни в воде, ни на земле. Стремиться к победе надлежит там, где ты силен, а не там, где слаб.

Антоний опустил веки, словно старался отвлечься от всех посторонних звуков. В нем происходила внутренняя борьба. Инстинкт подталкивал его к выбору сухопутного плана, однако верховный командующий должен был рассматривать все имеющиеся возможности и обдумывать не судьбу отдельного, пусть масштабного сражения, а общую стратегию кампании. В этом смысле морской бой был предпочтительным и с точки зрения сохранения ресурсов, и с прицелом на последующие действия для достижения победы.

Как поступил бы на его месте Цезарь? Трудно сказать, но Цезарь принимал бы решение сам. Та же задача стояла перед Антонием.