Антоний встал, взял мои руки в свои и взглянул на меня так, как не смотрел очень давно.

Он засиделся у карт допоздна, и уже миновала полночь. Лагерь затих, как залегший в спячку зверь. Антоний задул лампы и увлек меня в спальное помещение шатра. Уже возле кровати он взял мое лицо в ладони и прошептал:

— Прости, что я не уделял тебе достаточно внимания, моя самая драгоценная…

— Союзница? — Я не удержалась от шутки.

— Не смешно. — Антоний наклонился и поцеловал меня.

— Не смешно, — согласилась я, обвивая руками его шею. — Прости меня.

— Похоже, нам обоим есть что прощать, — промолвил он, увлекая меня на постель.

Доверительный разговор после долгого молчания, объятия после долгого воздержания — все было так неожиданно. Антоний казался новым человеком, которого я должна узнавать заново.

И вот пришло время военного совета, чтобы согласовать общую позицию перед началом действий. Каждый должен был четко представлять себе и собственную задачу, и общую стратегию, что не так просто, как может показаться. Среди командиров сохранялись глубокие разногласия относительно наших действий. Все сходились лишь на том, что оставаться и дальше в этом проклятом месте, ничего не предпринимая, недопустимо. В данных обстоятельствах армия и флот стали обузой: они слишком велики, чтобы просто бросить их здесь, но слишком слабы, чтобы положиться на них в деле спасения. Главный вопрос заключался в том, что именно, армия или флот, находится в худшем состоянии.

За раскладным столом сидели четыре флотоводца: видавшие виды Соссий и Публикола и менее опытные Инстий и Октавий (не лучшее имя для нашего лагеря). Сухопутные силы представляли наш лучший полководец Канидий и Деллий. Жара не ослабевала, а с нею болезни и истощение. В душном помещении вились тучи насекомых. Они нагло садились на разложенные Антонием карты, словно предвкушали, сколько трупов им на поживу останется в этих местах.

Антоний прихлопнул муху, и на месте Афин появилось жирное пятно.

— Друзья мои, — промолвил он, наклонившись вперед и опираясь на стол, — сегодня мы должны принять окончательный план.

О необходимости такого решения разговоры велись давно. Но сейчас, когда момент настал, все растерялись, и повисло молчание.

— Канидий, каково состояние легионов? — нарушил тишину Антоний.

Канидий встал.

— Из ста тысяч солдат в настоящий момент осталось семьдесят, способных держать оружие.

Сидевшие за столом не сдержали тяжелых вздохов. Мы потеряли тридцать тысяч человек, не проведя ни единого настоящего сражения! Воистину, хвори опаснее мечей и катапульт.

— Самые большие потери среди войск подвластных царей, прежде всего из-за массового дезертирства. Остались в основном римские легионеры, среди них много ветеранов.

— И неудивительно, — буркнул Публикола. — Октавиан не таскает с собой ненадежных иностранцев, от них одна морока.

Я невольно подумала, не относит ли он к «ненадежным иностранцам» и меня.

— Численность войск наших и противника сейчас примерно одинаковая, — заключил Канидий.

— Ага, минус отбросы, — подал реплику Публикола.

— Что ж, — заговорил Антоний, — при приблизительно равной численности, римляне против римлян, можем ли мы сказать, что наши силы равны во всем?

— Во всем, кроме боевого духа, — ответил Канидий после недолгого размышления. — Он всегда выше у той стороны, которая окрылена недавними успехами, даже если она уступает противнику численно. Но, несмотря ни на что, наши люди стремятся действовать.