Он ответил:

– Да.

И тут она скинула пеньюар – одним движением высвободившись из лямок, дав ему соскользнуть и упасть к ногам – и осталась стоять в приглушненно‑красном свете – нагая и розовая, с распростертыми руками, ничуть не стесняясь своей наготы (в отличие от Линды, которая прикрывает грудь руками всякий раз, как Гордону случается войти, когда она принимает ванну, и соглашается заниматься любовью только в темноте). Ее тело было крепким и подтянутым там, где положено женщине, и сладострастным – величественно сладострастным – там, где положено женщине. Чего совсем нельзя было сказать о Линде.

Потом она томно взглянула на Гордона:

– Ну, давай, доставай. – И Гордон слепо и послушно взялся за ширинку, но тут она засмеялась: – Нет, не это. Карточку давай.

А он пробормотал:

– Моя жена…

А она:

– Ах, у тебя есть жена. Семь лет семейного зуда? А он:

– Да нет. Моя, э‑э… жена – наша карточка осталась у нее.

Тогда Роза снова рассмеялась, на этот раз очень холодно, и сказала:

– В таком случае, Гордон, тебе лучше уйти, потому что без карточки ты ничего не получишь. И я должна тебя предупредить: если ты попытаешься взять что‑то, за что не можешь заплатить, то я вызову охранника, и через три секунды он тебя арестует. – Она показала на красную кнопку срочного вызова, вмонтированную в стенку над изголовьем кровати.

– Арестует меня?

– За попытку взять товар, не оплатив его. За воровство, Гордон!

Гордон в оцепенении кивнул, а Роза сказала:

– Ну все, уходи. Может, в другой раз.

И она нагнулась, чтобы подобрать пеньюар и снова надеть, а Гордон повернулся и обратился в бегство. Прорвавшись сквозь занавеску из бусин, устремившись вдоль ряда кабинок, сгорая от стыда и смущения, чувствуя вину и отчаянное желание выбраться из отдела как можно скорее, он все бежал и бежал, и ему казалось, что ряд кабинок никогда не кончится, что ему придется так бежать вечно, а потом он вдруг очутился в «Зеркалах» и залился яркой краской – потому что все, наверное, знают, где он только что побывал и что с ним там произошло, ведь это все у него на лице написано, – и он стал пробираться вглубь отдела, теряясь среди головокружительного множества собственных отражений – вороватых, безумных Гордонов, взволнованных, перепуганных Гордонов, – пока наконец не натолкнулся на самого себя и не понял, что зашел в тупик. Тогда, притормозив, он развернулся – и оказался лицом к лицу с парочкой глупо ухмылявшихся берлингтонов, и, не успел он и слова вымолвить, как что‑то уже метнулось перед ним в воздухе, а он, не зная, что это такое, инстинктивно поднял руку, чтобы защититься, и почувствовал острое жжение в ладони…

И вот он снова пытается заговорить с ними, спросить у этих берлингтонов, чего они хотят от него, зачем они с ним это делают, почему именно с ним, но снова из его рта вылетает только испуганный и плаксивый звук, который более высокий из двух берлингтонов тут же передразнивает, усугубляя унижение Гордона. У этого берлингтона (именно он порезал Гордона) длинное лошадиное лицо и длинные лошадиные зубы, уродство которых подчеркивает несуразно‑вытянутая, остроконечная нижняя челюсть. Ко второму юнцу природа, в силу ограниченного генетического набора, оставшегося в удел высшим классам, размножающимся только с себе подобными, оказалась еще более немилосердна. У него низкий лоб и близко посаженные глаза, губы напоминают створки раковины моллюска, а лицо сплошь покрыто буграми, шрамами, рубцами от угрей и похоже на бургундскую кожу.