– Послушай, Руперт!

– Подожди, Алджи, – отмахивается берлингтон‑дылда, неотрывно глядя Гордону в лицо. – Я занят.

– Гм… Руперт, думаю, тебе пора его отпустить.

Руперт раздраженно вздыхает:

– В чем дело – а, Алджи? Что может быть важнее, чем демонстрация классовой системы в действии?

Он заглядывает в зеркало поверх головы Гордона, и его зауженная челюсть отвисает.

Из зеркала на него взирает охранник. Он держит Алджи за ворот пиджака. Другая рука лежит на рукоятке поясного пистолета.

Руперт мгновенно выпускает Гордона и быстро отступает назад, а заточенная карточка уже скрылась из виду. Гордон шатается и хрипит, ощупывая рукой нежную кожу на горле.

– Доброе утро, – здоровается Руперт с охранником, в считанные секунды превратившись из надменного сноба в нашкодившего школьника.

– Уже день, – поправляет его охранник.

– Простите. Добрый день. Мы тут с другом, вот… Просто пытались помочь этому малому разобраться, где что. Похоже, он заблудился. Свернул не туда.

– Вот как? Очень любезно с вашей стороны.

– Вот и мы так подумали.

Гордон силится что‑то произнести, но его трахея травмирована, и разобрать вылетающий из его горла хриплый, влажный клекот совершенно невозможно. К счастью, охранник разглядел все, что нужно.

– Пожалуй, будет лучше, если теперь вы оставите нас, сэр, – обращается он к Гордону, сама вежливость. – Нам с мальчиками нужно обсудить кое‑какие личные дела. Я должен им продемонстрировать, как на самом деле работает классовая система.

Гордона не приходится долго упрашивать.

Унося ноги, он слышит, как берлингтон Руперт говорит:

– Послушайте, ну разве мы не можем во всем разобраться, как разумные лю‑ууу‑ООО‑ААА‑РРРР!

Затем слышатся только удары кулаков по человеческой плоти и жуткие крики.

25

Семимильные сапоги:  великанские сапоги; когда их надевал сказочный герой Мальчик‑с‑пальчик, они за один шаг переносили его на семь миль (около 34 км)

12.00

В поворотный момент дня, ровно в полдень, после часа бесплодных скитаний, в течение которого не было ни следа, ни намека на правонарушение, способное разбить однообразную скуку (отдел за отделом, отдел за отделом), Фрэнк довел себя до состояния летаргической тупости.

Ничего не происходит. Вокруг него покупатели толпятся, толкутся, топчутся, мешкают, глазеют, толкуют, сравнивают, примеряют, высчитывают, раздумывают и покупают, а продавцы улыбаются, раскачиваются, кланяются, предлагают, подсказывают, соглашаются, снимают ценники, орудуют сканерами, выдают чеки, упаковывают и вручают товар. Ничего не происходит, кроме обычной купли‑продажи, столь же естественного и вечного процесса, как отлив и прилив, а Фрэнку не остается ничего другого, кроме как вышагивать из одного отдела в другой, следуя различным векторам «Дней», повинуясь ногам, которые несут его вперед с бездумной и беспощадной поспешностью. Время от времени он налаживает связь с «Глазом». Есть что‑нибудь любопытное? Что‑нибудь такое, что требует его присутствия? Всякий раз ответ следует один и тот же: ничего. Реплики «Глаза» звучат спокойнее обычного, фоновый шум кажется приглушенным, словно и там, внизу, в залитой светом экранов каморке Цокольного этажа тоже наступил период хандры и затишья.

Шагая по бесконечным пространствам «Дней», Фрэнк вновь и вновь наступает на собственные следы, преодолевая эти расстояния исключительно ради того, чтобы преодолевать расстояния, потому что именно за это ему и платят.