Зевок пропал даром, но Торни продолжает изображать скуку, глазея по сторонам – вначале смотрит на небо, потом на город, широко раскинувшийся за краем крыши, такой скученный, серо‑бурый и тянущийся понизу далеко‑далеко, до самого горизонта, утопающего в солнечной дымке. Через некоторое время он снова переводит взгляд на старшего брата и видит, что тот закончил разминаться и приступил к бегу на месте.

– Ну, готов наконец?

– Готов.

– Пора бы. У меня уже пальцы ног стали неметь.

– По десятке за очко? – спрашивает Понди, подхватывая ракетку и вынимая из кармана мячик. Понди, по праву старшинства, всегда подает первым.

– Давай по двадцатке. Сегодня я чувствую себя уверенно.

– Уверенно или сумасбродно?

– Я же – День. А Сумасброд – мое второе имя.

Понди отступает к задней линии, пару раз ударяет мячик о гладкую зеленую поверхность корта, а затем подает сокрушительный эйс. Мяч задевает угол распределительной коробки и, угодив в звено ограды, отскакивает с громким цокающим дребезжаньем.

– Неплохое начало, – замечает Торни, даже не пытавшийся принять подачу. Он переходит на другую сторону своей задней линии. – Пятнадцать‑ноль.

– И двадцатка в минусе.

– Ну, это всего лишь деньги.

Из трех следующих подач Понди Торни принимает только одну – и то, когда мяч сам буквально влетает в его ракетку. Понди легко отбивает этот вялый удар, направив мяч в противоположный угол от того места, где стоит Торни.

– Ты, я вижу, решил сегодня не напрягаться, – замечает Понди.

– Просто усыпляю твою бдительность, братец.

Подачи Торни – обманчиво‑томные: движения его кажутся замедленными, но в последний момент едва заметным, будто бы запоздалым поворотом кисти, он направляет мяч на половину соперника с быстротой молнии. Отбиваясь, Понди мечется по корту, прыгает по синтетическому покрытию. Обмен ударами длится долго – мяч перелетает через сетку по семь, по восемь, даже по одиннадцать раз. Торни выигрывает. В следующем гейме ведет Понди, но к этому времени он уже тяжело дышит, сердце учащенно бьется, тогда как Торни даже не успел вспотеть.

Они встречаются у сетки.

– Знаешь, о чем я иногда думаю, когда нахожусь здесь? – спрашивает Торни. У Торни есть обыкновение растягивать перерывы при смене подачи, чтобы минимальных затрат физической энергии хватило на максимальный промежуток времени. Понди мирится с этим лишь потому, что больше ни один из братьев не соглашается играть с ним в теннис.

– Понятия не имею, – отвечает Понди, смахивая капли пота со лба. – Знаю только, что твоя манера игры оставляет тебе массу времени для размышлений.

– Я представляю себе замок и деревню, которая простирается за его крепостными стенами. Представляю, что мы – семеро баронов‑феодалов, собирающих десятину с живущих окрест крестьян.

– Я всегда говорил, что не стоило тебе в университете проходить политику с экономикой!

– Нет, ты не так меня понял, – я же не утверждаю, что все неправильно заведено. Я просто хотел сказать, что такие отношения существовали издавна, на протяжении многих веков. Мы все – заложники истории, мы бессознательно подчиняемся общественным архетипам, сложившимся задолго до нас.

– И это помогает тебе жить, Торни? Твоя подача.

Следующий гейм проходит в равной борьбе, но Торни изящно‑небрежным ударом слева склоняет чашу весов в свою пользу.

– Рано радуешься, – говорит Понди. – Ты еще почти сотню мне должен.

Торни собирает все силы для следующего гейма, но мощные подачи Понди оказываются неотразимыми.

Братья снова встречаются у сетки, и Торни вынужден признать:

– Только безумец рискнет с тобой бороться, Понди.