– Но он сделал это еще и потому, что хотел доказать, что такое возможно, хотел испытать свою силу воли.

– Это было одновременно и испытанием силы воли, и жертвой богам торговли. В глазах – в одном глазу – отца воля и судьба были нерасторжимо связаны. «Судьба – это не то, что творится с вами, а то, что творите вы сами». Разве не так он говорил? И, давай по‑честному, – без него этого места не было бы, он «сотворил его сам». Когда он только задумывал «Дни», инвесторы отнюдь не выстраивались в очередь к нему на прием, размахивая банковскими чеками. Ему приходилось выклянчивать у людей деньги по жалкому пенни, он буквально силой заставлял поверить ему. Та же история и с судьбой, или с богами торговли, или Маммоной, – как хочешь называй. С божественным порядком вещей. Папе нужно было показать Вселенной, как решительно он настроен, как далеко готов зайти, чтобы достичь цели, – и он сделал это, и добился своего. Что до меня, то не уверен, смог бы я убедить самого себя, что таким образом чего‑то добьюсь.

– Ну, а я легко могу представить себе, как ты делаешь то же самое, – говорит Торни беспечным тоном, зная, что старший брат больше всего на свете любит лестные сравнения с отцом. – Представляю, как ты опускаешься на колени посреди огромного пустыря, который ты только что купил, оглядываешь участок, который предстоит занять твоему зданию, в то же время ясно сознавая, что в последний раз видишь мир обоими глазами. Торговый пассаж с одной стороны, ряд благотворительных лавочек‑однодневок и магазинчиков для бедных – с другой: все это вскоре предстоит сравнять с землей, чтобы освободить место для твоей мечты – мечты, пока существующей лишь на чертеже, который полощется на ветру вокруг твоих ног. Я мысленно вижу, как ты выкапываешь неглубокую ямку, в которую скоро перетечет часть тебя, а потом вынимаешь из кармана перочинный ножик, извлекаешь самое большое лезвие и собираешься с духом, поднося острие к левому глазу…

Видимо, Торни доставляет удовольствие в подробностях расписывать картину того, как изувечил себя их отец. Но Понди от его слов передергивает.

– Может, ты и представляешь себе это, а я – нет, – говорит он. – Следовательно, я лишен отцовской жертвенности, а значит, совсем на него не похож.

– Лишен жертвенности? А как же еще, кроме как жертвенностью, прикажешь называть твое заступничество за Криса?

– Потерять уважение братьев, Торни, не так больно, как потерять глаз, к тому же уважение можно вновь завоевать, а вот глаз уже не вернешь. А теперь хватит об этом. Скоро обед, нам нужно будет вернуться в Зал заседаний.

Понди легко берет свою подачу. В следующем гейме Торни – возможно, подстегиваемый воспоминаниями об отце – выказывает особое рвение к победе. Он прибегает ко всем известным ему трюкам, чтобы задать Понди жару, – от высоких свечек до укороченных ударов. Он притворяется, что будет бить со всей силы, но мяч приземляется у самой сетки, он выматывает соперника ударами в заднюю линию, однако Понди непонятным образом умудряется брать всё, сколь бы непосильным это ни казалось, и перебрасывать мяч через сетку, всякий раз успевая вовремя ответить на очередной вызов Торни. На протяжении всего гейма он ухмыляется и тяжело дышит, как довольный пес.

Какое‑то время сохраняется равновесие, но не долго. Понди входит в состояние блаженного исступления, громко отдуваясь при каждом взмахе ракетки, а Торни на свой лад с головой уходит в игру: хмурится, как чемпион по шахматам, будто каждый удар – головоломная задача, которую ему предстоит решить. И ни тот, ни другой не замечает, что на крыше появился зритель, который, прижавшись лицом к ромбовидным ячейкам ограды, наблюдает за их игрой стеклянистым, несфокусированным взглядом.

Наконец Понди добивается преимущества и, послав неберущийся мяч, выходит победителем.