Как легко было бы внять такому призыву! Он знает других Призраков, которые поддались на подобные речи. Был, например, несколько лет назад некий Фолконер, который вдруг поверил, что он и впрямь невидимка, и однажды утром явился на работу в чем мать родила, думая, что все равно никто не заметит. (Его отправили на пенсию быстро, тихо, без лишнего шума.) Был еще Имз, который однажды два дня подряд не явился на работу; его обнаружили в квартире, где он сидел в углу спальни в пижаме, обняв руками колени и качаясь взад‑вперед, бессмысленно глядя в пустоту и пуская слюни. А еще был Бёрджесс, который затеял кровавую потеху в магазине, застрелил четверых покупателей и ранил еще шестерых, прежде чем его скрутила охрана. Никто не мог бы предугадать, что эти преданные, трудолюбивые служащие Тактической безопасности ни с того ни с сего, без всякой видимой причины, вдруг тронутся умом, а они ведь тронулись, – и, останься Фрэнк в «Днях» еще на несколько месяцев, с ним, вполне возможно, тоже случится нечто подобное. Однажды утром он проснется и не захочет вылезать из постели, завтракать, одеваться и куда‑то идти. Все это окажется для него непосильным. И его найдут, как Имза, лежащим в постели в состоянии кататонии. Он уже будет там – в яме с бесами. Навеки останется в яме с бесами.

Да, наверняка таково его будущее, если он сегодня ничего не изменит; если через (он украдкой смотрит на часы) три четверти часа не сообщит мистеру Блуму о своем уходе на пенсию.

Три четверти часа, когда время идет так медленно. Сорок пять медленно текущих минут. Две тысячи семьсот сиропно‑липких секунд, неспешно капающих в замедленном, сноподобном измерении мира «Дней», где Ничего Не Происходит.

26

Гептатлон:  семиборье, олимпийское состязание, состоящее из бега на 100 метров с барьерами, толкания ядра, метания дротика, прыжка в высоту, прыжка в длину, 200‑метрового спринта и забега на 800 метров

12.15

Холодный порывистый ветер грохочет по крыше, хлещет, как бич, между огромными вентиляционными отверстиями, которые высятся, будто дымовые трубы на корабле, и насыщают воздух своими горячими испарениями, свистит вокруг несуразных лифтовых наверший, торчащих, как пеньки, через равные интервалы, ерошит в разбитом на крыше саду подстриженные деревца и кустарники в кадках, покрывает рябью поверхность бассейна, гремит звеньями ограды теннисного корта.

Посреди одной из сторон корта стоит Понди. Он вытягивает руки вверх, с удовольствием похрюкивает, любуясь подкожной игрой своих бицепсов, трицепсов, дельтовидных и боковых мышц. Сцепив пальцы, он начинает вращать торсом. Голые ноги покрываются гусиной кожей от холодного ветра. Как хорошо наконец выбраться из Зала заседаний! Не то чтобы Понди не любит погружаться в повседневные заботы управления магазином, – нет, дело совсем не в этом. Каждодневное умственное напряжение ему по душе. Но только здесь, да еще внизу, в гимнастическом зале, когда его задачи сводятся к одним только физическим упражнениям, он чувствует себя лучше всего.

По другую сторону сетки Торни, скрестив ноги, томно оперся на ракетку. На нем безупречно чистые белые шорты, бледно‑розовая рубашка‑поло, а вокруг шеи завязаны узлом рукава кремового шерстяного джемпера. Длинная челка развевается туда‑сюда на. ветру. Он нарочито зевает, чтобы подразнить Понди, но тот, не обращая на него внимания, занимается привычным разогревом, сгибается, чтобы растянуть подколенные сухожилия.

Зевок пропал даром, но Торни продолжает изображать скуку, глазея по сторонам – вначале смотрит на небо, потом на город, широко раскинувшийся за краем крыши, такой скученный, серо‑бурый и тянущийся понизу далеко‑далеко, до самого горизонта, утопающего в солнечной дымке.