Гордон обводит взглядом помещение, чтобы позвать кого‑нибудь на помощь, но эта секция отдела совершенно пустынна, и единственное, что он видит, – свое бедственное положение, отражаемое под десятками разных углов, и каждая картинка – вариация на ту же тему: двое берлингтонов прижали к стенке прерывисто дышащего сгорбленного человечка в очках, криво сидящих на белом как мел лице, с окровавленными пальцами правой руки, напоминающими красно‑белые шесты с вывески парикмахерской. И Гордону даже начинает мерещиться, что, случись там, в этих зеркалах, одному из заостренных как бритва «иридиев» внезапно рассечь воздух и перерезать горло его, Гордона, отражению, то зайдется предсмертным хрипом, захлебываясь в крови, не он сам, а тот «изнаночный» Гордон, что надежно спрятался в стране Зазеркалья. Это безумная мысль, но не безумнее, чем фантасмогорическая абсурдность его нынешнего положения.

Первый берлингтон хмыкает, оценивающе разглядывая Гордона, и говорит:

– Вот, значит, какой сброд сюда начали пускать? И вот с этими ничтожествами нам теперь приходится делить наш магазин, да? – Он фыркает. – Жалкий тип.

– Да, жалкий, – соглашается с ним его приятель.

– Пожалуйста, – мямлит Гордон, отважившись снова заговорить и на сей раз наконец добившись отдаленного сходства с собственным голосом. – Отпустите меня. Обещаю – никому о вас не доложу, просто тихонько уйду. Пожалуйста.

– Немного гнусавит, – замечает высокий берлигнтон, обращаясь к коротышке. – Как ты думаешь, Алджи? Где‑нибудь в сфере обслуживания работает, да? Управленец среднего звена, а?

Алджи – явно выбранный в друзья и сообщники за то, что никогда не имеет собственного мнения, – только хмыкает и кивает.

– Пожалуйста, – повторяет Гордон. – Я же обычный покупатель, как и вы.

– А‑а, теперь понял. Банковское или страховое дело. Возможно, бухгалтерия, но я склоняюсь к банку или страхованию. Эти угодливые нотки в голосе, этот жуткий отработанный скулеж.

– Я – менеджер по займам в отделении крупного национального банка, – заявляет Гордон, и в голосе его не слышно ни вызывающих, ни оправдывающихся интонаций, потому что он говорит правду.

– Значит, поднакопил тяжким трудом заработанных пенни, чтобы сделаться владельцем счета в «Днях», да? Наверняка еще и женушка впряглась в работу, потому что, как‑никак, а статус свой хочется повысить, да? Хочется вскарабкаться повыше по лестнице.

– Это все Линда, – шепчет Гордон.

– Но разве ты не видишь, четвероглазое ничтожество? – Берлингтон берет Гордона за горло и запрокидывает его голову к зеркалу. Раздается неожиданно звонкий стук черепа о стекло. Потом он просовывает окровавленный «иридий» под левую линзу очков и вонзает уголок карточки Гордону в веко, выдавив капельку крови. – Никакой лестницы не существует. Это обычная ложь, выдуманная для того, чтобы придать вашим жалким жизням смысл, вселить в вас надежду, заставить вас трудиться в поте лица, лишь бы заполучить драгоценные «алюминий» с «серебром», – но это же ничего не меняет. Это ничего не меняет. Раз вы родились скучными трутнями в своем низшем‑среднем классе, значит, навсегда ими и останетесь.

– Послушай, Руперт!

– Подожди, Алджи, – отмахивается берлингтон‑дылда, неотрывно глядя Гордону в лицо.