— Ты как? — спрашивает он. Я молча показываю большой палец вверх. — Могу спросить?

Выключаю воду, остаюсь на прежнем месте — стою, нагнувшись над раковиной, чтобы ледяная вода не стекала за шиворот. Кивком разрешаю задавать любые вопросы. Мне, в отличие от них, скрывать почти нечего, да и не имеет никакого смысла.

— Когда ты переехал, как быстро Рыжий вышел с тобой на связь?

— Через неделю, — отвечаю не думая, потом добавляю: — Плюс-минус.

— Тогда понятно. Я говорил, что ты ее бесишь, помнишь?

— Да. Днем.

— Моя гипотеза в том, что она не считает тебя за хозяина. Ты для нее гость. Как и вся толпа внизу.

Распрямляю затекшую спину и поворачиваюсь к Леве.

— Поэтому она так сильно хочет тебя сожрать. — Лева произносит это таким будничным тоном, будто эта ситуация — нечто само собой разумеющееся. — Понимаешь… Дача не трогает своих хозяев. Она соблюдает договоренности. Ты, если совсем примитивно объяснять, заключаешь сделку с дьяволом. Здесь действует не мой договор, и уж точно не твой.

— Чей?

— Скоро узнаем.

Его «скоро узнаем» звучит как насмешка. Колкая, она вонзается в кожу булавкой — до самых костей. Скребет по ним, вычерчивая горькую правду в духе «Марк, какой же ты тупой».

Не тупой, просто слепой. Как котенок, которого бросила кошка: едва держусь на слабых лапах, ору из своей коробки, бесцельно тычась мордочкой в картонные углы. Все еще надеюсь, что кто-то заметит, поможет или что мама-кошка вернется. Животные, в отличие от людей, не бросают.

Время до рассвета провожу на лестнице второго этажа, пока Лева упрямо играет свою роль в гостиной внизу. Включаю в наушниках свою музыку, изолируюсь от Дачи и не реагирую на ее недовольные скрипы, вибрации и хлопки дверьми. Когда она становится навязчивее, я закрываю глаза. Для меня ее больше нет. Она исчерпала свой лимит. На сегодня с меня хватит.

И когда лопнут зеркала фальшивых голограмм,

Нам будет все равно, поскольку нас-то тут уже не будет[1].

Вдруг сверху наваливаются, хватают за плечи и притягивают к себе силой. Рыжий не знает, что такое социальная дистанция и личное пространство. Все эти новые понятия он вертел со звонким свистом, поскольку он человек давно ушедшей эпохи, и не самой приятной. Для него любой физический контакт важнее слов.

Снимаю наушники и нападаю первым.

— Ты соврал.

Претензия летит ему в лицо, озаренное широкой улыбкой. Были бы слова кулаками, возможно, я выбил бы ему зуб, если бы хватило сил. Меня радовало только то, что от ран на его лице следов почти не осталось.

— Люди иногда врут и переоценивают свои возможности.

Даже на защиту не похоже. Просто констатация неприятных фактов, от которых никуда не деться.

— Почему сразу не сказал, что я тут — никто? Чтобы полюбоваться, как она мной играть будет и на что еще способна после затяжной диеты?

Рыжий хмурится, будто пытаясь шевелить своим призрачным мозгом, оплетенным паутиной.

— Нет.

— Просто «нет»? Больше ничего не добавишь?

Рыжий убирает руку, дает мне право сесть ровно или встать, но я сижу все так же, навалившись на него.

— Скажи честно, тебе просто скучно тут одному было, да? Поэтому молчал?

— Да, — вздыхает он, будто на него теперь давлю не только я, но и правда, которую хотелось скрыть. — Не знаю, какой ерунды тебе Дача наговорила, но распоряжаться, кто здесь гость, а кто хозяин, не в моей власти…

— Лева, — говорю я поперек его слова. — Лева сказал, что у Дачи с кем-то договор. Это не он, не я…

Смотрю на Рыжего, чтобы тот уже сознался и не тянул кота за яйца.