— Малой, а ты слабенький, оказывается. — Рыжий на меня поглядывает через плечо, пока тарахтит посудой у тумбы.

— Отстань от ребенка.

— Никакой он не ребенок. У вас всего пять лет разницы.

— Да ладно…

Я пытаюсь заставить мозги снова работать, а глаза — открыться.

— Двадцать пять годиков, — бормочу себе под нос и понимаю, что Левы на кухне не хватает. Головой кручу, думая, что просто его не заметил.

— Он покурить вышел. Больше никто не пропал и не появлялся, — заверяет Рыжий, снова садясь рядом.

— Вы смогли договориться?

— Вроде того… — без особой уверенности отвечает Кир, поглядывая на Мишу. — Шел бы ты спать. Мы тут сами уберем.

От этих слов Рыжий давится кофе, но под строгим взглядом Кирилла соглашается. Меня это поражает.

— А научишь на него так же влиять?

— Придет с опытом.

На этой не самой утешительной, но хотя бы спокойной ноте я поднимаюсь с места и тащу свою тушу в кровать. Рыжий прав: для такой мясорубки за одну ночь я слабоват. Прав и Кирилл… привыкну со временем. Выработаю иммунитет.

В конце концов, даже самые умелые фокусники начинают повторяться и повторять за другими. Когда-нибудь и Дача покажет мне то, что больше не затронет за живое.

 5

Дача скрипит по-другому. Она живет и дышит, будто настоящая весна вот-вот доползет до наших краев, сотрет с неба всю серость и распустит первые цветы на деревьях. Даче нравятся сгустки энергии, упакованные в человеческие скафандры; они стекаются из разных углов комнаты и создают иллюзию прежней жизни.

Каждый раз, когда Дача в восторге, я в упадке. Мы две противоположности, которые не притягиваются, а испытывают отвращение к положительным эмоциям друг друга. Я не знаю этого наверняка, просто чувствую себя еще паршивее, чем до того момента, когда голова коснулась подушки. Ощущаю каждый свой синяк, каждую ноющую мышцу… и головную боль, из-за которой не хочется открывать глаза.

Либо вчерашний замес не прошел бесследно, либо мы действительно на дух не переносим друг друга.

Оба варианта могут быть верны.

Оба варианта мне не нравятся.

Но, как водится здесь, — ты не выбираешь свою судьбу. Начинаю думать, что не такая уж и плохая перспектива — быть ею съеденным. Ты в трансе, почти в анабиозе и вряд ли что-то почувствуешь, перед тем как уйти в никуда. Гораздо неприятнее, когда она тебя силой тащит, чтобы вскрыть заживо. Мне вот не понравилось. Я такого подката с ее стороны не оценил.

Все же Лева прав был: я бешу ее так сильно, что гуманизм в мою сторону не работает. Музыка никак на меня не влияет, я не поддаюсь ритму и не заступаю в проклятый круг. Инстинкт самосохранения работает идеально. Они не знают, что умрут. Я знаю, что умереть может каждый.

Как приятно не быть исключением из правил.

— Темы у тебя, конечно, для утренних размышлений — параша полная.

Рыжий себе не изменяет. Он появляется из ниоткуда и падает поперек кровати. Мой позвоночник хрустит под тяжестью его веса, дышать становится труднее. Грудная клетка не готова к такой физической нагрузке — могу и вовсе остаться без ребер. Он ведет себя так, будто мы в детском лагере, а я из тех ребят, что отказываются вставать по команде вожатого, и меня любыми способами надо поднять.

— Я в детском лагере никогда не был, — заверяет Рыжий.

Уважение к личным границам все еще ноль из десяти.

— Когда ты перестанешь мои мысли читать?

— Ты громко думаешь, Малой. С первого этажа слышно.

В дверь стучат трижды, я не успеваю ничего ответить. Попытка поднять вместе с собой Рыжего, чтобы скинуть его со спины, заканчивается провалом. Он берет вторую подушку и устраивается поудобней, а я глубже проваливаюсь в матрас.