В дверь стучат трижды, я не успеваю ничего ответить. Попытка поднять вместе с собой Рыжего, чтобы скинуть его со спины, заканчивается провалом. Он берет вторую подушку и устраивается поудобней, а я глубже проваливаюсь в матрас.

— Миша, ты его раздавишь. — Голос Кирилла все такой же мягкий и вкрадчивый. Я на секунду забыл, что их теперь трое.

— Малой, тебе тяжело?

— Да, — хриплю я.

— Видишь, ему не тяжело.

У меня получается с усилием приподняться на локтях и вылезти из-под Рыжего, но я практически сваливаюсь на пол. Иначе никак не вышло бы. Все, что ему под руку попадает, оказывается в ловушке. Если он сам не захочет, из нее не выбраться.

Кирилл учтиво мнется на пороге. Уважение к личным границам — десять из десяти. Пусть эта оценка пойдет плюсом к его карме и зачтется при всех жизнях до и после.

— Как спалось? — интересуется Кир, протягивая мне руку, чтобы я не сидел на полу.

Я поднимаюсь на ноги и понимаю, что на правую наступать больнее. Мышцы ноют, заставляя вспомнить, как меня тащили под пресс, чтобы сделать отбивную. Воспоминания не самые радужные, но они хотя бы есть. Из этого можно будет вынести опыт, стать умнее — или забить болт и плыть по течению.

— Нормально, — отвечаю честно.

Заснул, проснулся. Все. Никаких кошмаров, никаких мук совести. Крепкий здоровый сон, в процессе которого организм должен был набраться сил, но будто растерял их все за секунду до пробуждения.

— Кир, у него матрас… Как ты говорил?

— Ортопедический.

— Во! Точно. Ты должен попробовать.

Рыжий ладонью стучит рядом с собой. Кирилл косится на него, как на непослушного ребенка, потом смотрит на меня и показывает пальцем в сторону кровати. Странный способ попросить разрешения, но я киваю:

— Валяй. В ваше время таких не было.

Мне забавно видеть, как они радуются таким с виду обычным вещам. Рыжий был в восторге от большого холодильника и электрического чайника, закипания которого не нужно ждать целую вечность (в их время такие тоже были, но тогда это считалось скорее предметом роскоши), а еще намертво влипал в ленту шортсов. За свой телефон мне пришлось с ним драться. Его любимая категория — всякие автоприколы. У меня до сих пор криво работают рекомендации.

Кирилл сначала осторожно на кровать садится, а потом ложится, как Ленин в мавзолее, скрестив руки на груди. По его довольной улыбке понимаю, что ему нравится.

— Кайф, скажи?

— Обалдеть просто…

Наследие СССР остается кайфовать на кровати, а я ухожу в ванную чистить зубы. Зеркало здоровается со мной отражением моей измученной рожи, а зубная паста выжигает ментоловой свежестью все прикусы на щеках. Ничего нового, но каждый раз морщусь и стараюсь ледяной водой прополоскать рот. Думаю, что в следующий раз буду теплой умываться, но забываю об этом к черту. Так же, как и о своем отражении, каким бы кривым оно ни было.

Все не так плохо, как мне пытается внушить эта стекляшка. Я себя жалеть не стану. Рано нос вешать, распускать сопли и плакать, что я к маме хочу. Не хочу. Она на том свете; коли я туда попаду, будет ждать меня не с объятиями, а с мухобойкой, которую еще дед из сухой палки и куска шины делал.

Ремень? Розги? Мухобойка. Вот современные методы воспитания.

— Рыжий, — возвращаюсь в спальню и останавливаюсь в дверях, — тебя в детстве били?

Кирилл над моим вопросом смеется, а Миша переворачивается на живот и начинает ногами махать туда-сюда, будто он на анапском пляже под палящим солнцем загорает.

— О да, — отвечает он с улыбкой. — Ну я, мягко говоря, наверное, по-другому и не понимал. У моей мамы был шикарный кожаный ремешок от какого-то платья. Тонкий такой, с красивой бляшкой.

— Жесть, как он больно лупил.