Дрожу всем телом, ребра сводит, ноющие мышцы напрягаются до боли. Решаю, что мерзнуть на улице среди темноты — не самое благодарное дело и пора возвращаться в дом.

Темнота… Задираю голову к небу, где солнышко еще вовсю должно светить. Но когда дверь за Левой закрывается, от теплого дня не остается и следа. Стоило заметить это раньше, но я слишком долго копался в себе.

Тянусь к дверной ручке и замираю. Слышу, как за спиной что-то скребет по деревянному забору. Оборачиваюсь, щурюсь, пытаясь разглядеть хоть что-то, но вижу лишь размытые очертания. Луна тускло освещает кривую линию покосившегося частокола, разрезающую темный горизонт, верхушки кустов да редких деревьев.

На улице полная тишина. Гробовая. Вакуумная, будто в открытом космосе, где все мертво. Даже ветер не воет. Только в ушах тихий писк.

Отворачиваюсь, чтобы за ручку дверную схватиться. Вместо повторного скрежета, будто от когтей, слышу, как скрипит забор, и что-то гулкое за спиной приземляется. Когда поворачиваюсь, то на верхушке забора вижу силуэт. Сказал бы, что животное, но, снова прищурившись, понимаю, что человек.

Он стоит на четвереньках; кожа поблескивает в свете луны. У него голова на шесть часов повернута, но это не мешает ему скалить зубы в мою сторону. Он неподвижен до тех пор, пока я не дергаю за ручку. Она поддается, но дверь не открывается. Прижимаюсь к двери спиной, ладонью стучу несколько раз. Вижу по отражению на крохотной террасе, как свет в гостиной зажигается, но не слышу оттуда ни звука. Даже тень замечаю боковым зрением. Чувствую, что дверь за спиной шатается, но с той стороны ее тоже открыть не могут. Заперто.

Сердце колотится, как и всякий раз, когда Дача спускает своих питомцев с цепи. Я не рад ни этому вывернутому черту, ни тому, что с ним один на один остался. Моргаю — он забором похрустывает, будто готовится к прыжку.

Если об этом предупреждал Лева, то стоило уйти отсюда вместе с ним. Вообще не стоило выходить на улицу, когда так резко темнеет.

Хитрая флегматичная сволочь.

Я вдыхаю поглубже, стараясь успокоиться, и от двери отхожу. Двигаюсь вперед, а потом вдоль стены дома. По грязи и жухлой траве, что оставила после себя зима. Изломанное отродье лишь башкой своей вертит, провожая меня взглядом. Если Дача двери заперла, то идти к главному входу бесполезно.

Про себя повторяю постоянно: «Рыжий, открой окно. Открой окно». Но то ли связь не ловит, то ли теперь я думаю слишком тихо. Здесь из звуков — только мое сбитое дыхание и шаги.

Я не чемпион по гляделкам, но сериал «Доктор Кто» меня научил, что, даже неправильно моргнув, можно умереть. А правда ли так страшно умирать?

Останавливаюсь и выдыхаю. В догонялки я бросил играть еще с пятого класса. Потом неожиданно началась взрослая игра на выбывание. Из всех моих сверстников жизнь гладила по голове лишь богом избранных. У них либо крестик на шее и службы в храмах по воскресеньям, либо золотая ложка в жопе. У богатых свои причуды, но сказать, что в игре под названием «жизнь» они держались лучше, — значит соврать. Мы все потихоньку вылетали. Кто-то с крыши, кто-то из окна, а кто-то домой не вернулся, потому что кого-то не того в переулке встретил. Об одних до сих пор ничего не известно. Другие успокоиться не могут и сами свою смерть ищут, а третьи говорят: мол, они теперь герои.

К твари на заборе подхожу первым. Я вижу ее, а она меня, но из нас двоих только у меня есть возможность двигаться. Протягиваю к ней руку и чувствую, насколько она холодная, мокрая и грязная. Будто утопленник. Эта сволочь даже не моргает, только улыбается безумно и клокочет застрявшей в легких водой.