Поднимается ветер; вдалеке лают соседские собаки. Открывается дверь — тварь на заборе начинает истошно орать. Визг переходит в ультразвук, я отворачиваюсь, зажмуриваюсь и затыкаю уши, чтобы хоть как-то защититься.

Чувствую, как кто-то хватает мое лицо ладонями. Открываю глаза и вижу Рыжего, но совершенно не могу разобрать, что он говорит. Его голос такой тихий, будто между нами шесть стен и толща воды, и смысл его слов не доходит до мозга. По губам я читать не умею. Для меня на улице снова тихо, как и в доме, только в ушах продолжает звенеть. Оглушен, но не контужен.

Первое, что я делаю, когда меня заводят в дом, — со всего размаху даю Леве по роже. Жалею об этом тут же, потому что боль от костяшек пальцев доходит аж до локтя. Жалею, потому что самому больно, но не потому, что это очередной ненужный конфликт. Тут же прибегает Кирилл, оттягивает меня в сторону, под крыло Рыжего.

Он встает передо мной, переключает фокус внимания с объекта моей ненависти на наши руки. Мой кулак складывает правильно, чтобы я пальцы не выбил от собственной дури, и молча показывает, как надо замах сделать. Я бы спросил, на чьей он стороне, но и так знаю, что на моей. В подтверждение Рыжий кивает.

Связь восстановлена.

 6

Я человек неконфликтный. В моей душе не осталось того, что можно поджечь одной спичкой, а потом наблюдать, как все вокруг пожирает огонь. Вместо убранных полей — непроходимые болота. В этих топях я прячу людей, страхи и ненависть. Окружающих это не задевает.

Не должно было задевать.

Лева, будто умелый манипулятор, свою правду транслирует тем, кто знал его при жизни и после смерти рядом остался. На фоне уверенного, жизнью потрепанного мужика я выгляжу как дрожащая овечка. Должен был бежать от стаи волков, а испугался собственного пастуха…

Мне даже разговаривать с ним не хочется. Хочется ударить, проверить, может ли ожившее в стенах дома снова умереть и на этот раз упокоиться навсегда.

Тело инстинктивно подается вперед, но Рыжий каждый раз меня останавливает. Кириллу от раздора в доме дурно. С закрытыми глазами он потирает виски, пока я готовлюсь вцепиться зубами в чужую длинную шею.

Я человек неконфликтный, но иногда в жизни все идет не по плану.

— Супер. Поговорили. Расходимся. — Рыжий берет меня за плечи, подталкивает в сторону лестницы, а Кирилла оставляет с Левой.

Когда я, сопротивляясь, оборачиваюсь, Миша всем видом показывает, что поговорить надо с глазу на глаз. Произносит беззвучно: шагай, — и я нехотя слушаюсь.

Мы поднимаемся на чердак, где из свидетелей только коробки, пыль с пауками да изредка пробегающие мыши. Рыжий крышку люка закрывает, выдыхает и смотрит на меня.

— Он врет, — заявляю сразу, пока Миша не начал оправдывать своего глубоко и совершенно неясно чем травмированного родственника. Они не родня даже!

— Эй, — одергивает Рыжий, я извиняюсь и виновато замолкаю. — Я знаю, что он врет. Я тут мысли всех читать могу, только в его голове несколько голосов. Фоновая каша, набор букв, а не мысли, понимаешь?

— Нет. Я ни черта не понимаю. Не знаю, как работают ваши способности.

— Когда ты думаешь, я слышу только тебя. Как будто ты вслух произносишь. То же самое с Кириллом, но его слышно тише. А с Левой… там кавардак. Там хор: кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то орет от счастья. Его собственного голоса в этой какофонии как будто нет. — Рыжий бессильно руками разводит.

Не хотел бы я такой набор в своей голове. Себя любимого хватает до степени «хоть стой, хоть падай».