— Если он с Дачей связан, это могут быть ее голоса?

Рыжий задумывается.

— Я не знаю. Даже если так, он никогда не признается.

— Почему? Это больше не его бремя, не его вина. Ничего из того, что здесь происходит, не относится к нему напрямую. Что с ним не так?

Миша молчит, не зная, как ответить правильно, а я прекрасно понимаю, что никакого правильного или безопасного ответа не существует. Общение с Левой для меня — как игра в сапера. Ошибешься одним вопросом или словом — на пузатом экране сразу вылезет куча мин. Лева не дает никаких подсказок, никак не сигнализирует о наличии поблизости триггера. Мне нужны ответы, советы и лазейки. Нужны, чтобы понимать и выживать тут среди давно мертвых.

Рыжий вздыхает, сбивая меня с мысли. Его виноватая рожа заставляет заткнуться даже мой внутренний голос.

— Прости. Мы попробуем его разговорить… Хоть что-нибудь полезное сделаем.

— Вы и не обязаны.

Вот так легко до меня доходит самая простая истина в сложившейся ситуации. Никто из них не обязан мне помогать, говорить со мной и защищать. Я могу спрашивать, но отвечать на мои вопросы или нет — это их выбор.

Выбор Левы — молчать. С каждым новым днем в его компании это становится все очевиднее. Стоит ли мне обижаться? Нет, хотя очень хочется. Как взрослый человек, я должен полагаться на себя, на свою голову и свои знания. Пусть они скудные, а подводных камней — и осталось куда больше, это только моя проблема.

— Малой… ты мне давно не чужой человек. Я за тебя головой отвечаю, как старший. Веришь?

— Верю.

Рыжий мизинец протягивает, и я улыбаюсь.

— Серьезно? Клятва на мизинцах?

— Чтобы больше не смел во мне сомневаться.

— Ладно. — Я соглашаюсь, но с небольшим условием. — Обещай, что перестанешь недоговаривать.

Выражение лица у Рыжего меняется. Становится чуть разочарованным, что ли, будто он слегка в смятении. Я уже свои слова обратно забрать хочу. К черту всю эту правду, длинные рассказы о прошлом и расставление точек над буквами. Только сказать ничего не успеваю: Миша за мой мизинец цепляется своим.

Один в поле не воин, а самоубийца.

Как иронично, что этот союз сопротивления состоит из висельника и будущего трупа.

— Как легко ты на себе крест ставишь.

— Да. Могильный.

Он меня по голове треплет, как непослушную собаку, которую отлупить хочется за то, что любимые тапки сожрала, но новая школа кинологов советует не применять к животному насилия. Животное этого не поймет, а хозяин лишится еще одной пары тапок. Если доверия хочется, то запугивать не имеет смысла: кнут здесь не сработает, нужно использовать пряник. Желательно тульский, несколько месяцев пролежавший в шкафу.

— Откуда у тебя эта дедовская привычка? — спрашиваю и поправляю выжженные блондом волосы, которые сыплются с меня каждый раз, когда Рыжий касается моей головы своей огромной лапой.

— Потому что ты противный. Я тебя так нейтрализую. — На моем лице вопрос немой. — Хорошо, объясню, раз тебе интересно. Ты плывешь каждый раз, когда тебя врасплох застают. Нарушение, как ты выражаешься, твоих личных границ для меня — гарантия твоей настоящей реакции, а не той, которую ты выдаешь осмысленно.

Задумываюсь на секунду, а Рыжий тут же добавляет:

— Ну, ты не успеваешь состроить из себя черт пойми что.

Пока я это наблюдение перевариваю, он открывает для меня чердак и, отсалютовав, исчезает в тот же миг.

После этого я перестаю соображать. В голове — ни одной мысли, зрение расфокусируется. Первое, о чем думаю, — как же тут темно, а второе — что это совершенно не мешает. Глаза быстро привыкают к мраку, а тусклый свет луны из пыльного окна освещает все, что нужно.