Зачем ей столько есть? Откуда в ней этот голод?

Возможно, я бы знал ответы, будь у меня договор или хотя бы часть той силы, которая есть у Левы. Моя же способность — просто раздражать ее и развлекать, когда она начинает охоту. Психам интереснее, когда от них отбиваются, кричат и убегают. Слабых, беспомощных и тех, кто не боится смерти, кошмарить скучно. Они только рады будут, а радость здесь запрещена.

Я понимаю, что единственный человек, который может ответить на все вопросы честно, — это Лева. Только он упрямо молчит, не желая делиться своими знаниями, и это не дает мне покоя. Неужели его молчание — это часть сделки? А может, это его осознанный выбор? Вот такой он серый кардинал. Современный антигерой, который и пальцем не пошевелит ради блага ближнего своего, а рот с полезной информацией держит на замке.

Поднимаюсь с кровати и спускаюсь на первый этаж. Левы нет ни на кухне, ни в гостиной, ни в пустых комнатах за лестницей. Нахожу его на небольшой террасе: он курит, глядя на невысокий забор или на то, что выше него и за ним. Стоит должное отдать — природа вокруг красивая. Правда, чувствую, чем раньше потеплеет, тем быстрее налетят комары, и от мух отбоя не будет. Как они тут жили без сеток на окнах?

Босиком, в футболке и в шортах я выхожу на крыльцо и сажусь рядом на ступеньках. На улице хорошо, воздух свежий, птички поют, только солнышка не хватает. Лева даже головы в мою сторону не поворачивает, будто заранее знает, зачем пришел. Всем своим видом показывает, что вопросы задавать бесполезно, но я все равно спрашиваю.

— Зачем ей это? — почти шепчу, надеясь, что уши в стенах ничего не услышат. — Зачем ей помогать, а потом убивать вас? Зачем ей люди? Почему не съест меня, как остальных? Откуда голод?

Лева опускает голову, дым выдыхает себе под ноги.

— У меня нет ответа на твои вопросы.

Он говорит совершенно спокойно, тихо, вкрадчиво. Как человек, которого не волнует происходящее. У которого наглухо отсутствует эмпатия.

— Врешь. Никто не знает Дачу лучше тебя. — Я будто заражаюсь его безразличием и спокойствием.

— Возможно. Но не только я здесь вру или недоговариваю. — За весь наш короткий разговор он впервые поворачивается в мою сторону. — Верно? Считай, что ты уже умер… Что вся твоя жизнь «до» привела тебя сюда. Это твое чистилище. Твой замкнутый круг, но с мизерной надеждой на забвение.

Он выбрасывает окурок за забор, поднимается на ноги. Стоит за моей спиной, будто не решаясь уйти, и наконец произносит:

— Взгляда от темноты не отводи. — Его слова кажутся странными. О какой темноте идет речь?

Он закрывает за собой дверь — вместе с ним уходят спокойствие и безразличие. Внутри меня начинает работу мясокомбинат. На смену заступает тревожность — ударник производства. Она запускает тахикардию, активирует тремор конечностей и под пресс отправляет первую заготовку моей грудной клетки.

Ребра трещат. На выброс.

Надо, чтобы кости были крепче чем сталь, чтобы хромом блестели.

В соседнем цеху все внутренности по порядку идут в мясорубку. И дурно теперь — не то от режима сна, не то от собственных воспоминаний о безрадостном прошлом. Американские горки своей прошлой жизни я не вывозил. Меня рвало под ноги прохожим, но никто не обращал внимания. Им не было дела до еще одного несчастного и уставшего. Самим паршиво, а тут еще я.

Шкаф, набитый скелетами, может открыть любой человек. Любому они вывалятся под ноги, и тогда придется объяснять, что это и где ты это взял. Варианты истории могут повторяться, если отображают правду.