— Я это не контролирую.

— Контролируешь, хватит врать!

Лицо Левы искажается от злости, становится уродливой маской. Бледная кожа краснеет, на лбу и шее выступают вены. Он крепко сжимает челюсть, но напряжение в руках не дает сжаться кулакам. Рыжий в этот момент даже не моргает. Он безмятежен, как айсберг в океане. Он прекрасно знает, что ему достаточно просто плыть по течению, чтобы топить корабли. Где был этот его самоконтроль, когда они впервые встретились?

— Тебе нужно отдохнуть, Лев. Нам всем. — Рыжий касается его плеча. — Я сосредоточусь на ком-нибудь другом, хорошо?

Лева кивает, и мы с Киром почти одновременно выдыхаем. Говорят, что иногда между людьми появляется напряжение, которое стоящий рядом может ощутить. Оно либо как статическое электричество, и все кругом искрится, либо как промышленный пресс, что жмет больше нормы и гнет металл, — но тут мясо и кости.

Вышедшего из себя Леву получается нейтрализовать. Он извиняется, в том числе передо мной, и уходит отдыхать. Я в ответ лишь киваю.

Да только легче от этого никому не становится. Семейный ужин сопровождают постоянные нервные попытки вслушаться в любой шорох. Мы ждем подвоха из любого угла, и даже бьющийся о стекло мотылек, прилетевший на яркий свет, вызывает у нас подозрения.

Я смотрю на мотылька и представляю самых жутких монстров, которые из него могли бы получиться. Может, он вырастет под два метра ростом, продолжит биться головой в окно, когда разобьет, выловит нас по одному, а после сядет за стол и как ни в чем не бывало примется за трапезу. Возможно, он любит мозги и будет смаковать каждый кусочек, выедая их ложечкой из наших вскрытых черепушек.

— Теперь я понимаю, почему ты так хреново спишь. — Рыжий роняет ложку в тарелку и откидывается на спинку стула. — Кашу лучше ешь.

— Хорошо, пап. Тефтели, кстати, огонь. Кто готовил?

— Кирилл. — Наблюдая за мотыльком, Миша добавляет: — Он умеет человечину разделывать. Соседка, правда, жестковата оказалась.

Теперь ложку в тарелку роняю я.

— Он шутит, — тут же говорит Кир. — Во-первых, мы не каннибалы. Во-вторых, у тебя в холодильнике куча продуктов, которые ты не ешь. Чем ты питаешься вообще?

— Бутербродами и энергетиками, — отвечает вместо меня Рыжий. — Иногда лапшу какую-то в тазике. Как ты ее называешь?

— Доширак. Лапша быстрого приготовления.

— Какая гадость. Ты себе желудок посадишь, — родительским тоном произносит Кир.

Я улыбаюсь, глядя в свою тарелку, и вспоминаю, как меня точно так же отчитывала мама. Ей жутко не нравился мой распорядок дня и то, что ее борщу я предпочитал бутерброд, который ел прямо в коридоре, пока завязывал шнурки. Казалось, сейчас она скрестит руки на груди, встанет перед дверью и никуда не выпустит, пока тарелки с первым и вторым не опустеют. Только мама забывала, что я — не отец. Большого желания впихивать в себя первое, второе и компот у меня никогда не было. Ее же нечеловеческое стремление меня накормить и одеть потеплее всегда раздражало. Но потом я начал по этому скучать. Хотелось и борща, и фирменных вареников, и даже компота из сухофруктов. Хотелось прийти домой и просто услышать: «Кушать будешь?» Только спрашивать больше некому.

Суп с лапшой я терпеть не мог из-за неимоверного количества укропа, но когда маму забрали в больницу, жрал его как не в себя и ревел как последняя тварь. Тогда мне по телефону сказали, что сделали все возможное. Остальное будет зависеть от нее.

Из воспоминаний меня выдергивает Кирилл. Он кладет ладонь мне на плечо и, в отличие от моих, его ладонь горячая. Наверное, моя улыбка слишком быстро стерлась, а мой пустой взгляд, направленный на раскуроченную вилкой тефтельку, беспокоил его.

— Ты в порядке?

Его вопрос вводит меня в ступор.