Дача договорить не дает. Она меня перенаправляет вниз топотом невидимых ног. Я тихо злюсь про себя. Возвращаюсь в ванную, чтобы очки забрать, но в этом временном отрезке моих вещей нет.

Супер. Это было логично.

Мне ничего не остается, кроме как вниз хромать. Медленно и уверенно каждую ступеньку преодолевая, добираюсь до гостиной. На пыльном ковре маленькая рыжая девочка играет с плюшевым медведем. Сажусь рядом с этим милым созданием, совершенно не представляя, каким образом она вырастет в злобную стерву, которая от себя людей отталкивает одним лишь взглядом. Никто не обязан быть дружелюбным с незнакомцами, но Валя, глядящая на меня сверху вниз, — последний человек на планете, с которым бы я заговорил.

Сейчас же она больше напоминает несмышленого котенка. Это трогательно.

Когда она мне свою игрушку протягивает, я теряюсь. Я был уверен, что она меня не увидит и никак не будет со мной взаимодействовать. Медведь довольно потертый и для ее крохотных ладошек несуразно большой. По нему видно, что он повидал немало песочниц, луж, канав и стирок. При этом глаза и нос на месте, и даже бантик из атласной ленты на шее выглядит идеально.

От медведя меня отвлекает звук отъезжающего в сторону стула. Резкий, но характерный для деревянного паркета. Когда я поднимаю голову, Валя уже бежит к нему. Ее из стороны в сторону пошатывает, так же, как и меня, когда я пытаюсь подняться на ноги.

Я в прошлом ни на что не влияю, но позволить ребенку принять приглашение Дачи я не могу. Даже в этом крохотном временном отрезке… Мне потом еще ее отцу в глаза смотреть.

На руки ее подхватываю — она оказывается легче, чем я думал. Ее это не пугает совершенно, а вот меня — до усрачки. Если бы сейчас Лева спросил меня, чего я боюсь, то я железобетонно ответил бы: детей. Они хрупкие, и я не понимаю, что с ними делать. Как взаимодействовать с этим крохотным существом, которое и говорить толком не умеет? Как ее держать правильно?

Держу как получается. Она смеется почему-то — возможно, ее смешит моя испуганная рожа. И только я думаю, что все хорошо, как Валя у меня из рук падает. Не потому, что я неуклюжий, а потому что физически в этом отрезке времени существовать не могу. Последнее, что я слышу, это крик Риммы Николаевны, ее плач. А потом чувствую, как меня в стену между гостиной и кухней вжимают.

Взглядом упираюсь в Дэна.

— Все-все, отпускай его, — спокойно говорит Лева, хлопая его по плечу. Дэн тут же слушается, и дышать становится легче.

— Что это было? — спрашивает Женя.

У меня сил ответить нет. Я только воздух ртом хватаю, готовясь не то к панической атаке, не то к очередному нервному срыву.

Их спор становится громким, но я ни слова уловить не могу. Все сказанное проносится мимо на огромной скорости с оглушающим шумом, будто самолет переходит на сверхзвук. Должны дрожать стены, звенеть окна, но никого, кроме меня, это больше не беспокоит.

Значит, это не так громко.

Значит, это лишь в моей голове.

Поверх моих ладоней, которыми я уши закрываю, ложатся чужие. Только тогда все постепенно успокаивается, и вскоре становится совсем тихо.

 16

Я устал.

Снова. Все там же, все тем же составом. Я и четыре стены.

Поспать не вышло. Очень хотелось, но получилось лишь на сорок минут. Усталость песка насыпала под веки. Больно моргать, неудобно лежать, и душит так, будто на улице аномальная жара.

Всей своей потной тушей к простыням липну и понять не могу, как опять до такого докатился. Ответы ищу до рассвета, а когда освещение в комнате меняться перестает, то и я перестаю следить за временем.

Мне кажется, что я так весь день провожу, только перекатываюсь изредка с одного бока на другой, но время в этом доме — понятие эфемерное.