Когда спины снова касаются, меня передергивает. Я ужом на сковородке извиваюсь, лишь бы перестать это чувствовать. Это ненормально, неправильно, в конце концов, просто нечестно. Нельзя выворачивать игру в свою пользу, не объяснив правил, или менять их на ходу.

Делаю шаг вперед, когда сзади налетают. Теперь не выкручусь, не уйду. В этих объятиях столько силы, что они ребра сдавливают. Это неприятно, больно, и спину жжет ледяным сквозняком. Он тянет затхлый запах пыли, сырости и плесени.

— Что тебе надо?

Дача с ответом не торопится. Она ослабляет хватку. Меня коробит. Кажется, что я чувствую ее, и меньше всего на свете мне хотелось бы ей понравиться. Быть на одной волне с монстром — все равно что быть монстром.

Обида еле живым червяком проползает под кожей где-то в районе груди. Эта обида не моя, и за сказанное я не буду извиняться. Не перейду на ее сторону, не стану играть по ее правилам.

Она это знает. Я это знаю.

Без четкого ответа Дача уходит. Отпускает меня и забирает с собой все сквозняки, которые есть в доме. Только ощущение чужого присутствия не отпускает. Если раньше она молча следила за каждым, подключая все спрятанные в стенах глаза и уши, то сейчас Дача остается со мной ворохом непрошеных переживаний. Фальшивым чувством нормальности, которой здесь даже и не пахнет.

Все как должно быть и идет по плану, только по какому, я все еще не понял.

Хотелось бы верить, что я шахматная фигура на доске, которая заранее знает, как и куда ей ходить. Но по факту я лишь болтик огромного механизма, который работает без моего ведома. Мысли о том, что я положил этому кошмару начало, больше нет. Не появись тут я, Дача нашла бы другого идиота. Вопрос лишь в том, протянул бы он столько же, сколько я. Получилось бы у него разжалобить окружающих, чтобы те стали ему помогать? Или, надкуси его Дача, он сразу же сломался бы?

Я либо фартовый, либо манипулятор от рождения и даже не подозревал этого.

Сам себе ухмыляюсь, будто гадость задумал, она же — величайшая шалость века. Но, по сути, в голове ни единой годной мысли, как из этого болота выкарабкаться и остаться сухим.

Заговорщические планы — не моя сильная сторона. Да и плетение интриг — последнее, в чем я смог бы преуспеть. Оставлю это более взрослым, более опытным и более мертвым, чем я.

Кстати, о мертвых взрослых…

Прислушиваюсь, надеясь уловить хоть какие-то звуки, похожие на кипящую в доме жизнь. Пусть это будут разговоры, громыхание посудой или передвигание стульев, но вокруг меня словно вакуум. Только в голове орет внутренний голос, отдаленно похожий на мой собственный.

Я будто снова у Левы в комнате, но до умиротворения далековато. Здесь пасмурно, птицы за окном молчат, а может, их пение перекрывает шум ветра и скрип деревьев.

Обстановка совсем не по кайфу, поэтому я меняю дислокацию.

Почему-то в моей голове Рыжий был закреплен за комнатой, в которой умер, а значит, чердак — его место силы. Потревожь место — вылезет и сама сила. Только на практике это не сработало. В любом случае на чердаке гораздо спокойнее. Я бы сказал, уютнее. Будто огромная слепая зона прямо под носом у вездесущего монстра.

В какой-то момент получается даже выдохнуть, расслабиться. Когда появляется Рыжий, я понимаю, что выдох занял целый день. За окном успело стемнеть, и эта мимолетная гармония от слияния с бесконечным-вечным длилась несколько часов, которых я даже не заметил.

Миша не садится рядом, а ложится на пол, как-то совсем обессиленно. Это подтверждает и то, что он ничего не говорит. Молчание — недоступная ему добродетель. Он из тех, кому всегда есть что ответить или рассказать.

Мне непривычно начинать диалог первому.

— Лева сказал, что я заставил вас понервничать. — Не намеренно, но я перефразирую его слова о том, что теперь они меня боятся.