— Лева сказал, что я заставил вас понервничать. — Не намеренно, но я перефразирую его слова о том, что теперь они меня боятся. В ответ на это Рыжий фыркает. Он будто недовольный кот, чье любимое место заняли и, более того, посмели до него дотронуться.

— Понервничать… Я чуть не обделался. Твое немое шоу добавило мне не только морщин, но и седины. Не делай так больше.

Я был бы рад пообещать ему, что больше так не буду, но все мои похождения во времени зависят не от меня.

— Может, я научусь это контролировать…

— Будь аккуратен. — Рыжий садится, задевая меня плечом. — Если нужна помощь — кричи.

— Значит, ты действительно меня не слышишь?

— Вы с Левой местами поменялись. Не знаю почему и не хочу знать… Просто будь осторожен. Любой союз с ней, — Рыжий пальцем указывает в пол, — до добра не доведет.

В нашей ситуации добра мало. Много препятствий, путаницы, непонимания и страха, а вот добра — на дне солонки. И то слиплось камнем, даже ложкой не расковырять. Мне бы хотелось разбить этот камень и закончить в этом доме добром, только я слишком далеко вперед не заглядываю.

— Извини, — тихо говорю я, и Рыжий морду воротит, морщась, будто я его ущипнул за самое больное место. — Надеюсь, это не приведет к новым проблемам…

— Куда тебе еще больше? Ты нас еле вывозишь.

— Тоже верно.

— Все. Меня твоя постная мина доконает сейчас. — Он хватается за сердце. — Довел, доволен?

— Тебе реально плохо? — Подрываюсь инстинктивно, чтобы побежать за помощью.

Миша косится на меня какое-то время, не выходя из образа, а потом отмахивается:

— Не, прошло.

Я выдыхаю, мышечное напряжение резко уходит, и хочется снова сесть или упасть, но я продолжаю стоять. Либо действительно оказываюсь более стойким, либо тяга самовнушения.

— Дурак, — почти шепотом отзываюсь на его выходку. — Это месть?

— Это лишь ноль целых девять сотых того, что я ощутил, когда ты выпал из моего поля. Сложно назвать легкое переживание местью. Для мести нужно что-то более масштабное, понимаешь?

— Не подкидывай ей идей. — Рыжий жестом свои слова ловит, сжимает их в кулак и прячет под анорак через расстегнутую молнию ворота. — Ты ничего не слышал.

Киваю, принимая то, что следующую неделю я нем, глух и слеп.

 18

Следующие пару дней было подозрительно тихо. Дача будто забывала развернуть уши у стен и открыть глаза на потолке. Нам ничего не оставалось, кроме как просто жить. Кому-то (в моем лице) — работать, кому-то — наводить порядок во дворе, а кому-то — поддерживать сам дом и контролировать, чтобы от голода никто повторно не склеил ласты.

За это время я успел поговорить со всеми, включая Дениса, для которого каждое произнесенное им слово имеет вес. Это, конечно, метафорическая догадка, оправдание его неразговорчивости. Впрочем, реальная причина его отстраненности до банальности проста: он мне не доверяет. По его мнению, я перейду на сторону зла и стану самым гнусным злодеем из всех злодеев, по очереди предав каждого.

Только метание ножей в человеческие спины — не моя спортивная дисциплина.

Я чемпион по самобичеванию и серебряный призер по прокрастинации. Единственный человек из живых или некогда мертвых, которому я могу причинить вред, — это я сам.

Денис к моей правде отнесся скептически, но спорить не стал.

— Будь по-твоему. Но если сменишь курс, я вышвырну тебя за дверь, и больше ты ее открыть не сможешь.

Это действительно было бы угрозой, если бы он не сидел, как нахохлившийся воробей, на дереве под дождем. Буквально — на дереве, но без каких-либо осадков.