Оставлю как козырь в рукаве.

За все утро не смог вспомнить, как в комнате оказался и чем вечер закончился. Последнее, что было, — громко. Дальше только усталость, от которой ломит тело, и въедливое чувство фатальной ошибки. Будто подвел всех. Но как?

Это лишь воспоминание. Просто обрывок прошлого.

— Не спишь? — Лева заходит без стука, поэтому я замечаю его, только когда он голос подает. Он бы хоть тапочки носил, чтобы шаркать ими. Так ведь реально как привидение ходит, и не слышно его.

На кровати приподнимаюсь со скрипом — то ли своих суставов, то ли старого каркаса. Машу рукой, здороваясь.

— Ты как?

— Устал.

Больше мне сказать нечего.

Из этой усталости я связан спицами самой дотошной бабушкой с болезнью Паркинсона. Столько времени, сил — и все впустую. Ни один ребенок эту вязаную куклу в руки не возьмет. И зачем она так старалась?

— Чего тебя так размазало?

— Хотелось бы мне описать в красках… но я не знаю.

Обратно на кровать ложусь: сидеть сил нет. Слышу, как Лева стул перекатывает от стола поближе к кровати и как тот под ним скрипит тихо.

Вдох делаю, чтобы легче стало, но не помогает.

Мы как два идиота — молчим, только это не напрягает.

— Там все переживают немного, так что мне нужно вернуться с какими-то новостями. — И эти его слова такое гадкое чувство вызывают… Близко к тому, когда тебе в лицо врут, хотя ты правду знаешь.

Оно закрепляется прочно, потому что, если бы волновались, Лева последним бы в эту дверь зашел. Если бы вообще зашел.

— Что вы видели? Как это со стороны выглядело?

— Как театральное представление. Мы просто смотрели, а Миша единственный понимал, что происходит, потому что…

— Потому что был в моей голове. — Я ухмыляюсь. — Значит, меня хотят о Вале расспросить?

Взгляд перевожу с потолка на Леву. Отвечать ему не надо. На лбу написано черным перманентным маркером и несколько раз жирно обведено.

— Ну, не знаю. Пусть письмо ей напишут, позвонят, эсэмэску кинут. — Его мой ответ смешит, но чувств я не разделяю. — Можешь передать, что сообщить мне нечего. Он и так все знает.

Лева не уходит, потому что, по его мнению, разговор еще не окончен.

— Какая у Жени фамилия? — Вопрос вроде простой для того, кто больше десяти лет человека знает, но напротив меня происходит мучительный мыслительный процесс. — Вариантов, что ли, много?

— Два.

— Ну?

— Глоба или Суховеева.

Хорошо, что Валя рыжая и я видел ее вживую. Пара минут уходит, чтобы долистать до нужной странички контактов.

Мне подняться приходится. Я подхожу к Леве, даю свой телефон и объясняю, как фотки листать, если им захочется на дочку с разных ракурсов посмотреть.

— Все, иди. Вот им ответ. Влево-вправо пальцем листать. Если закроют, то пусть тыкают на любую — и она снова откроется. Могут любоваться на то, что создали, сколько хотят. Хоть себе пусть оставят, пока телефон не сядет.

Лева на меня смотрит, потом на телефон и снова на меня. Резко захотелось ему в лицо заорать: «Да что опять не так?» — но я сдерживаюсь. Бессмысленно злиться на него. Вообще, все это на хрен бессмысленно. Когда уже из этого хаоса хоть как-то порядок родится и все обретет смысл?

Иисус, если ты есть…

— Что тебя так напугало? — Вопрос не загоняет в тупик, но заставляет вернуться к воспоминаниям.

— Ребенок.

— Ты боишься детей?

— Лева, ради всего святого, что осталось в стенах этого дома… Какая на хрен разница?

— Ты себя со стороны не видел в тот момент.