Я от такого предложения отказываюсь. Моя голова — не лучший музыкальный инструмент. Поэтому шутка смешит только меня и остается умирать в моем сознании.

Мы собираемся на улице, когда становится совсем темно, и единственное, на что ориентироваться можно, — это свет от костра. На него мы все и слетелись, как мотыльки. Расселись по кругу, кто на чем. Кому-то досталось старое садовое кресло, кому-то — пенек пожирнее, а кому-то — слой картона и плед помягче. Напоминает последний день смены в лагере.

Хотелось бы еще сосисок поджарить на ветке, но все они были закатаны в тесто и поданы на завтрак. Не особо предусмотрительно, но как есть.

— Я щас вернусь, — говорит Рыжий с хитрым видом и пропадает.

— Он что-то задумал, — уверяет Женя.

Кирилл, сидящий рядом с Левой, тяжело вздыхает.

— Догадываюсь что.

Эти слова вызывают какой-то резонанс. Все принимаются довольно гудеть, кроме меня, потому что я ничего не понимаю, и Кира, который от смущения готов сквозь землю провалиться.

Рыжий появляется так же неожиданно, как и исчез. Со спины на меня наваливается, признаваясь, что немного не подрассчитал, и через костер протягивает Кириллу пыльную гитару.

— Еле нашел. — Миша с довольной рожей занимает свое место, и все наперебой начинают уговаривать Кирилла сыграть любую песню. Рыжий просит «Лирику» «Сектора Газа», Женя — «Мое поколение» «Алисы», Дэн требует порадовать душу Аллой Борисовной. Только Лева молчит, будто ни одной песни не знает и согласен на любую.

Кир ни на кого не реагирует, пока настраивает гитару, попутно стирая с нее пыль. Потом зажимает первый аккорд и мягко ударяет по струнам.

Я закрываю глаза, и по коже пробегают мурашки.

— Съедает заживо. Ветка! — Выкрик Дэна вынуждает разлепить веки, но отскочить в сторону я не успеваю. Она падает сверху, ломаясь об мою тупорылую башку и попутно царапая обломанными краями. — Твою же мать…

Я не двигаюсь. Меня укачало, будто я только что прокатился на самой безумной американской горке, где дважды от перегрузки потерял сознание, и теперь готов вывернуть Дэну под ноги все, что съел за сегодня.

Так и происходит, стоит ему моего плеча коснуться. В отличие от меня, он успевает отреагировать и уклониться.

— Малой, тебе солнцем, что ли, напекло? В кого ты такой цветочек нежный?

От Дэна отмахиваюсь, чтобы не лез. И без него тошно. Буквально тошно — я с трудом удерживаю в себе оставшееся содержимое желудка. Я хотел бы дойти до дома, сесть на крыльцо, но силы в ногах хватает только на три шага вперед. Чтобы не завалиться в сырую землю лицом, усаживаюсь на остатки пожухлой после зимы травы.

Меня не так впечатляет повтор прожитого дня, как то, насколько плохо я себя чувствую. Это даже описать не получится, если спросят. Сначала штормит, а потом все силы разом уходят. Если представить их как воду, то сейчас они бы впитались в оттаявшую почву, и сидел бы я в грязи…

— Малой, чего случилось? — Рыжий плеча моего касается. Голову в его сторону поворачиваю, и чувства слабости в теле не остается. — Как же тебя подрало… Пошли.

Я не успеваю дать согласия. Миша меня сам за руку вытягивает, ставит на ноги, и они тут же начинают шагать в такт с чужими. Будто моим телом может управлять кто угодно, кроме меня самого.

Меня показывают Жене, которая уже приготовила аптечку. Я получаю градусник под мышку, а на лицо выливают полбутылки хлоргексидина. Полотенце, всученное, чтобы держать его под подбородком, тут же становится мокрым. Самое неприятное начинается, когда Женя пытается промыть царапины от мелкого мусора. Говорит, мне повезло, что ветка в глаз не угодила и просто свалилась под ноги.