Кажется, что ожидание длится вечность. Это хуже, чем очередь в поликлинике, но маты Рыжего наполняют день магией. Особенно то, в какой манере он подбирает слова, стараясь не повторяться. Похоже на тренировку для мозга.

Больше всего отличий я нахожу не в обстановке дома, а в Леве. Я бы не узнал его, если бы не олимпийка. Ту его версию, которую я знал, охарактеризовать очень просто: бледная белобрысая двухметровая шпала с грустным лицом. Живой Лева, который сейчас напротив меня стоит и протягивает руку, коротко стрижен и выкрашен в медный. У него шире плечи, он спину прямо держит, и глаза его блестят. Руки в мозолях и мелких порезах. Рукопожатие крепкое — даже пальцы немного сводит…

Он здоровается со мной и уходит на кухню. Оттуда возвращается со стулом, ставит его спинкой вперед и садится ко мне лицом.

— Итак, я тебя очень внимательно слушаю. — Он не врет, потому что взгляда от меня не отводит. Я тоже смотрю неотрывно, только и думая о том, как же сильно болезнь меняет людей.

— Ты полностью отличаешься от того Левы, с которым я знаком…

— Чем же?

— Всем… — коротко отвечаю я, а потом начинаю длинный пересказ всей истории, в которую вляпался.

Начинаю с самого начала, и Лева ни разу меня не перебивает. У него даже выражение лица почти не меняется. Он лишь изредка глаза в сторону отводит, будто размышляя над услышанным. Я вываливаю на него все, что знаю, и все, что получилось собрать воедино. Нет смысла утаивать ни одной детали, потому что мне если не подсознательно, то хоть с чьей-то помощью, кроме божьей, нужно понять, что делать.

Когда я заканчиваю рассказ, мы молчим какое-то время.

— Про рак пока никому не говори, — единственное, о чем просит Лева. Ни вопроса, ни уточнения. — Они не знают. Я еще не набрался смелости сообщить.

Мне ничего не остается, кроме как кивнуть. И чем дольше он молчит, обдумывая мою историю, тем больше эмоций появляется на его лице. Он выходит за рамки своей невозмутимости. Сначала коленкой трясет, пальцами хрустит, заламывая их, а потом и вовсе подрывается с места. Еще немного, и начнет круги нарезать по гостиной.

Это нас и отличает друг от друга: ему для концентрации нужно что-то делать, чтобы как-то переваривать полученный объем информации, а меня из своей головы нужно вытягивать. Думал бы я с закрытыми глазами, меня давно бы приняли за мертвого.

— Так. — На этом моменте Лева выдыхает и снова делает глубокий вдох. — Начнем по порядку. Договора, как ты выразился, я ни с кем не заключал. Никаких рейвов, вечеринок и тусовок, кроме тех, что Рыжий от скуки устраивает, здесь нет.

Тут я понимаю, каким конченым сказочником выглядел в глазах остальных. Понимаю прекрасно, почему за шиворот выволокли, но не понимаю, почему разрешили остаться. Миша — не добрая душа. Сейчас ему важнее безопасность, а я — непосредственная угроза. Если его уговорил Кирилл, то… Сколько же в его связке ключей, чтобы успеть за такой короткий промежуток подобрать нужный?..

— Значит, я просто умереть должен? — Вопрос Левы застает меня врасплох. Настолько прямая формулировка вынуждает меня начать подбирать слова. — Тогда ничего этого не произойдет?

— Я не уверен… — Мой ответ честный. Сработает это или нет, я узнаю, лишь когда вернусь, а пока у меня нет никаких гарантий. Перехватить пост Левы может любой. Валя все еще может появиться на свет и сойти с ума в своем желании растоптать всех чужими ногами. — Дача… Она вообще дает о себе знать?

— Да. — Лева снова напротив меня садится. — Сначала я думал, что это из-за болезни. Ну, хрен его знает.