«Кадиллак» с распахнутыми настежь передними дверцами сиротливо торчал посреди дороги. Теперь, когда стихла музыка, стало слышно деловое, басовитое жужжание мух, которые, бросив навоз, слетелись на новое, более вкусное угощение. Под длинным кремовым капотом мерно тикал остывающий движок; то, что лежало в салоне, тоже потихоньку остывало. Убийца бросил на жертву последний равнодушный взгляд, небрежно вытер окровавленную монтировку полой своей рабочей куртки и бросил тяжелый стальной прут на дорогу. Монтировка глухо лязгнула, ударившись о щебень; убийца повернулся к машине спиной, поправил под мышкой пакет и зашагал прочь, по дороге равнодушно перешагнув через распластанное в пыли тело Далласа. Испачканная кровью ковбойская шляпа подвернулась ему под ноги; убийца мимоходом подфутболил ее, шляпа взлетела в воздух, полетела по широкой плавной дуге, боком приземлилась в поле, прокатилась с полметра и устало легла в борозде.

Свернув с дороги, убийца зашагал напрямик через пашню, вздымая облачка пыли растоптанными рыжими кирзовыми сапогами. Достав из кармана сигареты – не те, что курил на дороге, а другие, хорошие, – он ловко прикурил на ходу. Где-то высоко над его головой, в безоблачном синем небе, заливался трелями жаворонок. Задрав голову, щурясь от солнца, убийца отыскал в бездонной синеве крошечную черную точку, прицелился в нее указательным пальцем и тихонько сказал: «Бах!» Затем, потеряв к невредимому жаворонку всяческий интерес, убийца двинулся своей дорогой, держа курс на видневшееся в отдалении облачко пыльной зелени. Приблизившись к кустам вплотную, он оказался на краю неглубокого овражка, густо заросшего бузиной, крапивой, лопухами и еще какой-то дрянью. Убийца раздвинул кусты и стал спускаться на дно оврага, почти бесшумно скользя в густой путанице ветвей. Пятна тени и света играли на его бесстрастном смуглом лице и на плечах забрызганной красным рабочей куртки. В прохладной сырой тени тонко жужжали комары; снизу сквозь плотную завесу листьев доносилось негромкое журчание ручья.

Убийца перешел ручей вброд и остановился по колено в сочных раскидистых лопухах, утирая вспотевший лоб кепкой. Потом, будто спохватившись, бросил кепку на землю, аккуратно положил рядом пакет, вернулся к ручью и тщательно ополоснул лицо, руки и шею. К мокрой коже назойливо липла мошкара; убийца закурил новую сигарету, поискал глазами вокруг и, наклонившись, выволок из кустов еще одно тело. Теперь перед ним в лопухах лежал явно похожий на него мужчина – такой же загорелый, костлявый, небритый, с прилипшими ко лбу жидкими прядями спутанных и редких рыжеватых волос. На убитом были замасленные рабочие штаны и линялая клетчатая рубашка, распахнутый ворот которой позволял видеть на худой жилистой шее отчетливые черно-синие отпечатки чьих-то сильных пальцев. Убийца хмыкнул, увидев эти отпечатки, стащил с себя куртку и ловко натянул ее на покойника.

– Владей, братан, – негромко сказал он, – нам чужого не надо. Все на месте, даже сигареты. Правда, одну я выкурил. – Слушай, как ты курил это дерьмо? Им же только тараканов травить...

Говоря, он вытащил из кармана моток прочного нейлонового шнура, в меру грязного и затасканного, чтобы сойти за имущество убитого тракториста, перочинным ножом отхватил от него кусок нужной длины, бросил остаток в траву и несколькими точными движениями соорудил скользящую петлю. Выбрав над головой сук попрочнее, он привязал к нему конец шнура, поднял мертвеца и накинул петлю ему на шею. Затем убийца отпустил тело; веревка натянулась, сук выгнулся, но не сломался, выдержал. Тело несколько раз качнулось на пружинящем суку и повисло неподвижно, подогнув под себя ноги и свесив голову на бок. Безжизненно повисшие вдоль тела руки были черны от въевшегося машинного масла, от мертвеца ощутимо попахивало соляркой и водочным перегаром.