— Да он все сам организовал! Сам! Не верите?! — К сожалению, медленный бег и быстрый шаг — примерно одно и то же. Я помотала головой: не верю!

— И зря! Он с ней на каких-то чтениях познакомился. В Техноложке, что ли. С партийной дочкой.

— С Катей, — поправила я.

— Спасибо. Я еще помню, как ее звали. Так вот. На сторону ему сходить, положим, всегда было как плюнуть, — затараторила она, поспевая на полшага позади меня, явно боясь так и не закончить своего монолога. — Но та-то вообще была бревно бревном. Вся правильная донельзя, и главное — бонусы с нее поиметь можно было только одним способом: через ЗАГС. А через внебрачную половую связь, напротив — разве что огрести от папаши, да по-крупному. И вот тут, Ника, вырисовывается у поэта проблемка — двоеженство у нас пока запрещено. И ему необходимо было от меня с сыном избавиться, да побыстрее, пока партийная дочка с крючка-то не сорвалась…

Я хмыкнула, и Нина, похоже, восприняла это как одобрение.

— Вы на меня не смотрите сейчас. Я ж красавицей была. Все друзья его на меня облизывались. Но я, красивая, веселая, молодая — а только Двинского, суку, любила! Все в глаза, дура, заглядывала. Тогда он сам взялся за дело. Организовал пикник тут недалеко, на берегу. Рядом с писательским Домом творчества в Комарово. Белые ночи, костер, много дешевого портвейна. Мы втроем отправились купаться голышом. Я, он, и Коля, муж мой нынешний.

Она на секунду замолчала.

— И? — не выдержала я. — Протрезвели?

Нина качнула головой.

— Я вышла на берег. А его нет. И одежды моей — нет. Я туда, сюда, зову его — тишина. А холодно. Я дрожать начинаю. Коля не знает, куда глаза деть, отдает мне свои брюки, пиджак. Пробираемся в Дом творчества. Я стучусь к нам в номер. Никого. Ключа у меня нет. Что делать? Иду в номер к Коле — не в коридоре же мне ждать. Трясет меня уже — не понять отчего. От холода или обиды. Бросил! За что?! Коля испугался, и правильно, кстати — я на грани истерики — давай меня коньяком отпаивать. Потом руки целовать. Ну и пошло-поехало.

— Ясно. А что Двинский?

— А Двинский ваш появился наутро. Картинно встал в дверях: те же и муж.

— Но он же как-то с вами объяснился?

— А зачем объясняться оскорбленной стороне? Кстати, тоже бонус. Но кроме этого, последнего, я насчитала еще три.

— Три? Ого! — Я против воли сама перешла с бега на спортивную ходьбу.

Нина рядом загибала пальцы:

— От меня избавился. Раз. Коля чувствовал себя виноватым, а значит, на премию молодых поэтов, которую оба надеялись получить, претендовать не стал. Два. Рассказал эту слезливую историю будущей жене — получил дополнительный бонус при охмурении. Три.

— Это уже ваши догадки. — Зачем я только побежала сегодня на пляж?

— Положим. А сына бросил, который по нему ужасно скучал? Сказал ему, семилетнему, — мне тяжело тебя сейчас видеть, ты тут ни при чем, прости. Сколько часов мой Коля с ним провел, плачущим, пытаясь объяснить необъяснимое: если он ни при чем, то почему отец о нем элементарно забыл?

Некоторое время мы шли молча. Палки Нины волоклись за ней по влажному песку.

— Как же мы все, Ника, сопротивляемся очевидному, когда нам не хочется знать правду? Сколько энергии тратишь на это, бессмысленное по сути, сопротивление. Много лет прошло, пока я не поняла, что меня элементарно подставили. Ревность, любовь, измена, страсти… Ерунда, Ника! Подкладка у всей этой истории такая простая! Прозаическая, а вовсе не поэтическая, хотя, казалось бы…

Когда бегаешь в первый раз, тело сопротивляется нагрузке.