— Ничего. Как-нибудь переживу.

— Это был ты.

— Что, прости?

— Это ты стоял тогда в саду. — Я достала мобильник, покопалась в фотографиях. И положила телефон на стол. — Видишь, след из сада? Явно мужской. Ботинок рядом — мой собственный. У тебя какой размер?

Он с трудом оторвался от фотографии на моем телефоне, разлепил губы:

— Сорок четвертый.

— Вполне сходится. И еще — приглядись к рисунку на каблуке. — Я стукнула его по коленке, и та взлетела вверх — тебе пора к невропатологу, дружок. — Переверни-ка свои «Мартенсы».

Он сглотнул, послушно положил ногу на колено, подошвой ко мне. Я взяла телефон со стола, и сфотографировала. Склонила голову на плечо.

— Что это, как думаешь? Четырехлистник?

Он оттолкнул телефон.

— Что за бред!

— Ну, можешь заказать экспертизу. Сравнить свой ботинок с деталями фотографии — она довольно четкая. Но зачем? Ты знаешь, что это ты. Я знаю, что это ты.

Он выдохнул, отвернулся.

— Значит, ты все это время… И молчала?

— А что тут скажешь? Что ты спортсмен и мог легко перемахнуть через подоконник? Забраться в ванную, убить старика. И никаких проблем с крючком на двери.

Я смотрела на дно своей чашки, будто гадала парню на судьбу. Хотя что гадать-то? И почему он с самого начала внушал мне такую скуку?

— Двинский предал тебя. Бросил твою мать, и это бы полбеды. Но он забыл о тебе. Сыне. Да, старик вполне был достоин всеобщей ненависти. — Я подняла на Костю глаза. Он отвернулся к окну — красивый, мужественный профиль. — Но дело ведь не в ненависти, правда?

— Нет, — глухо сказал он.

Я кивнула. Конечно нет. У всех у нас, кроме ненависти, была еще одна проблема. Любовь. Парадоксально, но факт: если посмотреть статистику, люди много чаще убивают тех, кого любят, чем тех, кого ненавидят. Ведь чем сильнее любовь, тем фатальнее последствия пренебрежения этим чувством. Он не любит, и ты не можешь соединиться с ним в жизни. Но в смерти… В смерти ты наконец имеешь над ним власть.

— Я не убивал. Только вытоптал его гребаные лилии, — тихо произнес Костик. — Он так над ними трясся. Ты мне веришь?

Я кивнула.

— Только это были не лилии. — Мне очень хотелось как-то его поддержать. Погладить по мускулистому плечу. Но я боялась, что при любом жесте сочувствия он просто разрыдается у меня на глазах. — А махровые астры.

Он махнул рукой — какая разница? И правда уже никакой.

— «Человек убивает себя не из-за женщины, а из-за того, что любовь — всякая любовь — выявляет нашу обнаженность, нашу нищету, нашу уязвимость, наше ничтожество…» 

— А? — он оторвался наконец от окна.

— Это цитата.

— Какой-нибудь поэт? — скривился Костя.

— Прозаик. — Я усмехнулась.

— Слава богу.

— Механизм несчастной любви абсолютно одинаков, понимаешь? — склонилась к нему я. — Мы любим наших возлюбленных, друзей — и родителей. Их — обязательно. Иначе не выжить. Они с рождения становятся главными в нашей судьбе. И вот что обидно: можно поменять предавшего друга и бросившую возлюбленную. Но вот с отцом… С отцом такая штука не проходит, верно?

Я все-таки огладила его по плечу — мельком. Грошовый жест нежности перед тем, как попрощаться. Он молча следил за тем, как я надела плащ, сняла со спинки стула зонтик…

— Слушай, а давай сходим как-нибудь на свидание? Ты мне нравишься.