Яд. Меня отравили.

Тристан ругается так громко, что я дергаюсь.

— Я же велел не стрелять!

— Она собиралась перерезать вам глотку, — говорит большой мускулистый мужчина. — Мне пришлось выстрелить.

Солдаты начинают спорить, а холод внутри расщепляется, как будто растопыривая пальцы, которые забираются глубоко мне в грудь. Сердце пропускает удар. О солнце небесное! Яд расходится слишком быстро.

Боль терзает мои легкие. Я хватаю Тристана за предплечье и сжимаю. Я не заслуживаю его милосердия, но не хочу умирать одна.

— Она не выдержит дороги, — говорит Вадор. — Яд уже действует.

На лице Тристана написана только ярость.

— Хватит болтать, приведи мне лошадь!

Глава 7

Я как будто моргнула — и уже оказалась в седле. Все болит. Рука Тристана обвита вокруг моей талии, твердо удерживает меня у его груди, пока мы едем. Ехать больно. Я хочу спешиться. Меня тошнит. Кружится голо...

Тьма поглощает меня. Но даже в обмороке мне больно. Боль держит меня в ловушке, как ночной кошмар, и жалит, как змея. Снова и снова, неумолимо. Время становится орудием пытки, отказывается идти, запирая меня в тюрьме мучений.

Образ родителей всплывает в памяти, и я заново проживаю самые бессмысленные разговоры. Напоминания о работе по дому. Нотации насчет моих книг. Редкие слова одобрения.

— Ты ведь не играешь в солдат и генералов с Перси, так ведь? — обеспокоенно спрашивает мама.

— Я его целительница, — с гордостью отвечаю восьмилетняя я. — Совсем как ты.

На строгом лице мамы трещиной появляется усмешка.

— Это хорошо. Только самые умные девочки становятся целительницами.

Меня вырывает из сонного состояния, когда мое тело падает с лошади кому-то на руки.

— Отнести ее в мою комнату.

Тристан.

— Я думал, ты хотел отвезти ее к Хэншо. — Опять этот глубокий голос. Как его звали? Вадор?

— Привести его сюда.

Тяжесть угрожает утянуть меня вниз. Наконец ей это удается.

— Да, сэр. — Это женщина. Откуда она взялась?

Щелк.

Прохладный воздух касается моего разгоряченного живота. Кто-то срезает с меня рубашку. Моя рука дергается в попытках помешать, и я обнаруживаю, что куртки на мне нет. Не надо. Оставьте. Я лучше умру прикрытой, спасибо. Ножницы останавливаются.

Темнота.

Голоса возвращаются. Надо мной шепчутся.

Мои веки еле разлепляются, будто были склеены, и я вижу стену. Невозможно белую и плоскую стену. Я изучаю оттенок. Любуюсь его чистотой.

Ко мне прикасаются пальцы. Загрубевшие, они ощущаются на коже как лед. Изучают мою руку, поясницу. Грубо врезаются в шею, проверяя пульс, и отбивают дробь по животу. Что-то яркое приближается и сияет рядом с моими глазами.

— Она ушла слишком далеко. Я ничего не могу сделать, — буднично говорит новый мужской голос.

— Сколько? — спрашивает Тристан.

— Сложно сказать. Минуты. Часы. Может, день или два, если ей повезет.

Значит, у них нет противоядия. От этого осознания боль усиливается. Так вот, значит, как я умру.

— Лула, беги и приведи пастыря Норин.

— Зачем? — спрашивает баритон Вадора.