Нет. Он не будет притворяться, что они не ведут себя с нами как варвары.

— Как насчет наших солдат, которые вернулись с историями про жестокие пытки? У всех нет глаз, больших и указательных пальцев на руках, и это результат действий ваших солдат. Их искалечили так, чтобы они больше никогда не взяли в руки оружие. Я сама лечила их, я целительница. Я видела это все своими глазами. Это ваш почерк, хорошо известный нам. А еще есть набеги на нас и наших торговцев, чтобы ограничить наши ресурсы, — продолжаю я. — Тех немногих, которые прорываются, надо обыскивать на ловушки и яды. Ваши солдаты просто террористы.

Когда Тристан наконец поворачивается, его лицо твердеет.

— То есть ты хочешь сказать, что мы просто должны впустить вас к нам со всем оружием, которое вы используете против нас? Мы не настолько глупы. Но ловушки и яды — это тактика твоего отца. Только из-за него у нас свои торговцы, из-за него мы не доверяем никому, кроме своих. А набеги на вас... — Тристан смеется почти жестоко, и у меня внутри шевелится что-то горячее. — Ты живешь в лачуге, Исидора. Что именно нам от вас нужно, по-твоему?

Я делаю шаг к нему, мое лицо пылает.

— А кто виноват в том, что мы так живем, Тристан? Вы убиваете наших животных, калечите наших солдат. Потом грабите наших торговцев, чтобы мы не могли восполнить припасы. — Но ослабить нас — не единственная их цель. Зачем хулиган давит шмеля? — Все дело во власти, не так ли? Потому что, по сути, вы хотите все контролировать. — Я смело встречаю взгляд Тристана. — И у вас отлично получается. Оглядись. Доказательства ваших преступлений повсюду.

У него сужаются глаза.

— То, что ты видишь, — он указывает на комнату, — было здесь еще до бомбежек или мы это выменяли. Республика большая, и пускай сейчас она почти необитаема, если поискать как следует, можно найти что угодно. Ты не можешь винить нас в том, что наши торговцы удачливее.

Он и правда мастер манипуляций.

Тристан отталкивается от стойки и делает шаг ко мне.

— Знаешь, большую часть своей жизни я тренировался, чтобы стать элитным гвардейцем, и мы хороши в том, что делаем, но ни разу не наносили удар первыми. Насколько я понимаю, терпимость, даже снисходительность, которую мы проявляли, непростительна. Преступна. И мы не можем оставаться снисходительными, особенно сейчас, после того что кланы сделали с моим отцом.

Невозможно. Я опять мотаю головой, но мои мысли расстроены из-за связи между нами, которая укрепляется с каждым дюймом сокращающегося расстояния. Нам далеко до прикосновения, но его злость и пыл все интенсивнее вливаются в меня. А еще есть вихрь жара, крутящийся внутри. Это настолько непохоже на Тристана...

И очень приятно.

Я откашливаюсь, будто это поможет оттолкнуть его эмоции. Не выходит, поэтому я цепляюсь за то, что точно знаю: он хочет навредить кланам.

— Значит, теперь ты осуществишь свою месть.

У Тристана дергается щека.

— Я права, не так ли? Вы планируете нападение.

Его гнев наполняет мой рот, жжет, как кипящее масло, и раскрывает правду еще до его слов.

— Конечно планируем, — говорит он. — Кто-то должен заплатить за убийство моего отца. И нужно предотвратить мою гибель.