Я немедленно отторгаю воспоминание.

— Думаешь, я не могу показать тебе то же самое? — Я показываю, как бегу к краю моего двора. К моим ногам падает замученный солдат. Я кричу, чтобы принесли бинтов, и меня тошнит от ужаса, пока я заворачиваю его искалеченную руку в подол рубашки, чтобы остановить кровотечение, но с его выколотыми глазами ничего не могу поделать.

У Тристана перехватывает дыхание.

— Мы бы не стали. Это не мы. Ты, как и я, знаешь, что в лесу совсем небезопасно.

Правда.

Он снова пытается, посылает новые воспоминания. Я вижу мужчин, которые чинят высокую металлическую изгородь. Женщины плачут на похоронах.

— Прекрати, — рычу я и тру глаза. — У нас тоже хоронят. Все это идет в обе стороны.

Тристан придвигается ко мне, быстро, но слова его слетают с губ медленно.

— Нет, Исидора. Не в обе.

Правда.

— Ты показываешь мне последствия нападения, — говорит он. — Но ты не видела, кто это сделал. Не своими глазами. Не так, как я.

Я застываю, понимая, что он прав. Мы полагались на рассказы выживших о том, кто на них напал, но все они возвращались слепыми. Возможно ли, что мы винили не тех?

— Как думаешь, почему я так злюсь? — спрашивает Тристан. — Больше тридцати лет мы практически жили как пацифисты, думая, что должны быть щедрыми и подставлять другую щеку. Снова и снова. Но это не может продолжаться. Не может.

А потом он показывает еще одно воспоминание. Я вижу Фаррона и большую часть жителей города, многие из них кричат.

— Очень важно испробовать все ненасильственные методы, — спокойно говорит Фаррон, перекрывая возбужденную толпу. — Если им нужны припасы, мы обязаны сделать это ради наших павших и жизней, которые спасем, проведя переговоры об обмене. У нас есть излишки. Мы можем позволить себе поделиться.

Поделиться? Он говорит, что с нами пытались торговать? Нам пытались помочь?..

— Тогда почему этого не случилось? — спрашиваю я.

— Потому что Сараф убежден, что мы враги. Он не доверяет перемирию, поэтому предпочитает нападать и отбирать.

Я хочу поспорить, но теперь вижу, что мнение Тристана о нашей истории имеет больше веса, чем мое. Он элитный гвардеец и действующий мэр Кингсленда. Он сын Фаррона Бэнкса. Когда военное дело и политика Кингсленда обсуждались на высочайшем уровне, он был там. Но меня, как всех женщин в кланах, не допускали.

Я падаю Тристану на грудь, и он обнимает меня.

Возможно ли, что кингслендцы правда невиновны? У меня в ушах как будто ревет ветер.

— Прости, Исидора, — шепчет Тристан. — Тебе нужно было узнать правду. Твой отец агрессор. Так всегда было.

Глава 21

Тристан сидит рядом со мной в коридоре, позволяя мне совладать с разбитым сердцем. Я чувствую, как он пытается забрать какую-то часть моих страданий, но меня все равно переполняет гнев. Страх. Стыд. Как будто на меня обрушились все подряд болезненные эмоции, и каждая оправданна.

Я больше не могу винить Кингсленд за нашу жестокую историю, за то, что от нас отгородились, защищая все, что у них есть. А что еще им было делать? Мы снова и снова испытывали пределы их доброты.