Такая я, такая, — замурлыкала рысь, щурясь от удовольствия. Глаза сквозь щелочки на взрослых поглядывают, примечают сумятицу. Ай, неспроста, ай, есть что-то. Не иначе Варя-то по нраву Феде. Ага, ага.

— Да я… ничего, — замялся, не зная, куда ружье девать и самому деться. — Давай ее да пойду. Извините, ежели чего.

Варя его взглядом смерила, губы поджала: помятый, небритый, перегаром несет. Как от такого кошке не сбежать?

— Оставь ее у нас. Хочешь, заплачу.

— Чего это? — глаза распахнул: чего удумала?

— А то. На себя глянь — ужас. Какой там кошке — тараканы сбегут.

— Обидеть хочешь? А тебе какое дело? Что тебе до меня?!…

— Полай еще! Ты чего сюда пришел?

— Я за ней! — на кошку махнул рукой. Та развалилась на столе, мурчит, хитро на парочку поглядывая, и будто ухмыляется. Вася приметил ее взгляд и почуял что-то, притих, ее обнимая. Интересно стало — что к чему.

— Ну вот и иди! А рысь не отдам! Сам доходный и она у тебя такая. Оба дикие!

— Ты чего, Варвара, белены что ли объелась? Чего это ты меня оскорблять вздумала?! Моя рысь! Моя жизнь!

— Ай, жизнь нашел — ковылем у дороги расти, — отмахнулась.

Федора перевернуло:

— Много ты знаешь! — вылетел из избы, дверью хлопнув. Постоял на морозе, охладился и опять в дом. — Непоседу отдай и расходимся.

— Так не сходились еще, — рассмеялась Варя, на стол кашу ставя. У Федора в животе заурчало — давно каши пшенной, наваристой не ел. Сам варил, да не то получалось — комья да безвкусица. А тут что запах, что вид — язык откусить можно.

Женщина глянула на него, взгляд голодный приметила и за куртку дернула:

— Хватит ругаться. Снимай куртку, за стол садись. Поедим, поговорим.

"Угу, угу, прааально решииила", — одобрительно прищурилась Непоседа.

Федор постоял в нерешительности и послушался — переманил дух пшенный, подломил гордыню.

— Ты чего на столе-то? Наглеешь, — бросил рыси. Та зевнула: "еще чего скажешь?" Но чуть подобралась, место тарелкам с кашей освобождая.

Федор на свою порцию посмотрел, на хозяйку зыркнул, на мальчонку и давай уплетать, только за ушами запищало.

Варя вздохнула, почувствовав уже не раздражение — жалость.

Вася на рысь поглядывал, на мать да на дядьку и пытался что-то понять.

— Чего ж ты не женишься? — спросила мужчину неожиданно для себя. Федор поперхнулся, с испугом на нее зыркнув. Прикрыл рот, откашлялся, за это время и ответ придумал:

— А сама чего?

— Нажилась с одним, еле ушла.

— Вот и я. Только от меня ушли, — и опять за кашу. Вкусно, сил нет. Прямо как тетка готовила. Та мастерица была, что ни возьмешь, хоть супец, хоть выпечку — слов нет, до того добро сготовлено.

— Всухомятку, поди, привык? И кошку тем же мучаешь?

Непоседа потянулась к манящей каше, но, почуяв неодобрительный взгляд Феди, гордо отвернулась.

— Ну, чего?… Нет.

Вася осторожно кошке свою тарелку подвинул, но мать, понятно, заметила и молча обратно к сыну отодвинула. На блюдце пару ложек пшенки положила и перед мордочкой рыси поставила

"Благодарствую" — мурлыкнула та.

— Чудная она у тебя, — протянула Варя. — Будто человек, а не животное. Непростая кошка.

"Непростая", — поддакнула Непоседа, облизнувшись и Варю взглядом одарив.