Тротил горел как кусок резины, выделяя густой черный дым. Теперь стало понятно, почему при отсутствие топлива тут все ходят копченные. До меня тут же донесся резкий химический запах, от которого у меня вскоре начала болеть голова. Но похоже запах и дым беспокоили только меня, потому что все остальные вокруг воспринимали происходящее как должное.

— Дрова тут не растут, — сказал Равиль, заметив моё лицо. — А горячий чай зимой иногда нужен. Вот и крутимся. Я на этом посту один раз почти три недели сидел. Ещё до того, как в группу Морозова попал. Кстати, ты поаккуратнее тут, тут вшей подцепить как два пальца об асфальт. Воды и топлива как я уже говорил тут нет, помыться, постираться и прожарить форму не на чем.

Кружка пошла по рукам. Пили по очереди, по глотку. Чай был крепкий, горячий и отдавал той самой химией, но на холодном ветру на высоте он заходил просто отлично.

Постовые двигались без лишних разговоров. Один сидел в наблюдательной ячейке с биноклем, не отрывая глаз от долины. Через час его сменял другой. Пулемётчики на гребне тоже не лежали там весь день — их меняли.

Кто-то чистил оружие. Кто-то перетаскивал принесенное нами глубже под сетку. Кто-то чинил каменные стены. Кто-то латал порвавшийся ремень на вещмешке. Постоянно что-то делалось. Даже когда казалось, что все просто сидят и отдыхают, на самом деле краем глаза «пасли» свой сектор. Ни одной секунды полной расслабухи.

Я спросил у Равиля:

— Они тут спят вообще?

— По очереди. Как в карауле. Пару часов урвал — уже счастье.

— И так две недели?

— Иногда меньше. Иногда больше. Как прикажут.

Я покачал головой. Сидеть на такой голой горе, отрезанным от базы — удовольствие сомнительное. Но сами постовые выглядели так, будто давно к этому привыкли. Лица у всех обветренные, губы потрескавшиеся, бушлаты выгоревшие и пыльные. Двигались неторопливо, экономя силы. Никто не делал лишних шагов. Даже ругались вполголоса. Маленький мир, созданный из камня, железа и брезента.

К обеду солнце поднялось выше. Стало теплее, но ветер не стихал. Он гулял по хребту, задувал под бушлат, сушил пот на спине, нёс мелкую каменную пыль. Нечаев, закончив все дела с Морозовым, выделил нам участки, где можно разместиться.

Наша группа растянулась между каменными стенками и ячейками. Большинство сразу завалились спать, подложив под голову РД и закутавшись в плащ-палатки. Я тоже лег. Равиль примостился рядом.

— Спи давай, нечего по сторонам глазеть. Ночью дальше пойдём. Отменяется наше возвращение на базу, как я и думал. Быков мне по секрету сказал.

Я повернул к нему голову:

— Ещё выше?

— Нет. Теперь в другую сторону. Но тоже будет весело. Идем на границу с Пакистаном. Всё, отдыхай, Морозов попозже сам нам задачу поставит.

Я перевернулся на бок, натянул ворот бушлата почти до носа и попробовал уснуть. Не получилось. Тело лежало как мешок с цементом — тяжёлое, отбитое, гудящее после подъёма, — но голова после слов Равиля уже не отключалась. Ночью снова выход.

Вокруг пост жил своей неторопливой жизнью. Постовые менялись на наблюдательных точках. Один сползал с гребня, второй молча занимал его место. У АГС кто-то перебирал ленту. Двое сапёров, недавно получившие разнос, уже ушли проверять ближние подходы и тропки вокруг поста.

Морозов между тем времени не терял. На плоский камень у сангара он разложил карту. Быков и Нечаев устроились рядом с биноклями. Чернов, Лобанов и Али подошли к нему. Я сначала остался лежать, решив, что это не моё дела, но Морозов, даже не оборачиваясь, бросил:

— Серёгин, ко мне.