Лес вокруг снова стал тихим.

Глава 11

Тишина. Она давила на уши, на грудь, на затылок. Хотелось кашлянуть, почесать нос, поправить ремень, сменить положение локтя, потому что камень под ним сразу нашёл самое больное место. Нельзя. Хотелось подтянуть правую ногу, потому что она затекла почти сразу. Нельзя. Хотелось хотя бы чуть-чуть повернуть шею. Тоже нельзя. Морозов сказал: не двигаться. Значит, не двигаться. Шутки кончились, это не игра.

Я лежал за корнем, вжимаясь в мерзлую землю, и смотрел на тропу. ПКМ стоял на сошках, приклад упирался в плечо, правая рука лежала рядом с рукояткой. Палец не на спуске. Равиль перед уходом ткнул мне в кисть и одними губами показал: «Не дёргайся». Потом исчез левее, растворился между кустов.

Через пару минут я уже не видел никого. Только тропу.

Сначала казалось, что ждать легко. Ну что там такого? Лежи себе, смотри. После ночного перехода это даже отдых. Но через полчаса я понял, что лучше бы мы снова шли. При движении боль размазывается по всему телу, а когда лежишь неподвижно, она собирается в отдельных местах и начинает грызть.

Под левым локтем камень. Под ребрами корень. Правая ступня упирается в мерзлую землю так, что пальцы немеют. Воротник давит на шею. От дыхания перед лицом иногда появляется слабый пар, и я старался дышать медленно, неглубоко, чтобы не выдавать себя белым облачком.

Время исчезло. Минуты перестали отличаться одна от другой. Я пытался считать про себя, потом сбился. Пробовал вести взгляд от камня к камню: изгиб тропы, сухой куст, тёмная ямка, правый склон, снова изгиб. Потом опять. И опять.

Где-то правее и левее кто-то был. Я это не видел, но знал. Там лежал Лобанов. Ещё дальше Айбатов. В глубине кустов, Вебер и Исаев. А впереди, ближе к тропе, группа захвата. Быков, Чернов и Оздоев. Им сейчас было хуже всех. Они должны были подпустить головной дозор почти вплотную.

Иногда лес шевелился. Ветер касался веток. Сухой лист дрожал на кусте. Где-то в темноте на ветру шумел лес. Один раз по тропе пробежала какая-то мелкая зверушка. Я увидел только низкую тень, проскочившую через лунное пятно, и едва не вцепился в рукоятку пулемёта.

Потом снова тишина. Холод поселился в моём теле как у себя дома. Он уже не просто морозил. Он залезал под одежду, выдавливал из тела остатки тепла и устраивался внутри. Спина сначала горела после перехода, потом остыла, потом начала ныть. Пальцы на ногах сначала замёрзли, потом будто исчезли совсем. Чтобы хоть как-то согреться, я беззвучно напрягал и расслаблял мышцы.

Часа через два, наверное, я поймал себя на том, что почти сплю с открытыми глазами. Тропа плыла. Камень на изгибе становился то человеком, то ослом, то снова камнем. Я моргнул, медленно стиснул зубы и заставил себя смотреть заново. Левый ориентир. Правый ориентир. Тропа. Склон. Куст. Камень.

«Не проспи, Серый. Только не проспи». — Эта мысль набатом била у меня в голове.

Время шло, ничего не происходило. Я замерзал всё сильнее. Это была настоящая пытка. Ещё немного, и околею насмерть. Чего ждем? Четыре часа прошло. Я уже думал, что сейчас наконец-то Морозов отменит засаду, поднимет всех, уведет снова в лес… но нет. Команда всё не поступала и не поступала. Все лежали.

Потом наступил тот самый момент, когда тело уже перестало возмущаться. Оно как будто смирилось. Боль стала ровной, холод стал привычным, глаза привыкли к лунному свету. Я начал видеть больше. Тропа уже не была просто светлой полосой. На ней различались выбитые копытами места, навоз, камни по краям, тёмные пятна кустов. Правый склон казался пустым, но теперь я понимал, где там можно спрятаться, а где нет.

И вдруг услышал. Очень слабый звук. Такой, что сначала решил: показалось. Где-то далеко по тропе щёлкнул камешек. Потом ещё один. Потом тихий, едва заметный шорох, не похожий на ветер.