Но мне не было жалко себя. Все мои мысли были о Нильсе. Если бы я не была такой дерзкой с папой, я, наверное, попала бы на торжество, а если бы я пошла на торжество, Нильсу не нужно было бы карабкаться ко мне в комнату, чтобы увидеть меня, и он был бы жив. Эта уверенность усилилась два дня спустя, когда состоялись похороны Нильса. Я больше не отрицала случившееся и поняла, что все это было не сном. Папа запретил мне присутствовать на похоронах. Он сказал, что это было бы позором.

– Все будут смотреть на нас, Буфов, – объявил он и добавил с ненавистью, – достаточно того, что я ходил к Томпсонам и вымаливал у них прощение за то, что ты – моя дочь. Я положусь на Эмили.

Он посмотрел на нее с большим уважением и восторгом, чем я когда-либо видела в его взгляде. Она расправила плечи.

– Всевышний дал нам силу, чтобы смело пережить наши бедствия, папа, – сказала она.

– Спасибо уже только за твою религиозную преданность, Эмили, – сказал он. – Спасибо уже за это.

В это утро я из окна своей комнаты смотрела туда, где, я знала, Нильса опускали в последнее его пристанище. Я слышала рыдания и крики так явно, будто я сама была там. Слезы текли по моим щекам, когда я читала молитву Господу. Затем я поднялась, чтобы принять всю тяжесть моей новой жизни, по иронии судьбы найдя некоторое облегчение в самодеградации и боли. Чем грубее со мной обращалась и разговаривала Эмили, тем лучше мне было. Я больше на нее не обижалась. Я поняла, что этот мир для таких как Эмили, и больше не убегала к маме за помощью или сочувствием.

Так или иначе мама смутно осознавала, что произошло, потому что она никогда не понимала наших отношений с Нильсом. Она слышала подробности этого ужасного случая и слышала версию Эмили; но как и все остальное, что было неприятным, мама старалась побыстрее забыть. Мама была как сосуд, который переполнен печалью и трагедиями и не может вместить еще что-либо.

Время от времени она делала замечания по поводу моей одежды или прически, а иногда даже интересовалась, почему я не хожу в школу, но как только я начинала объяснять, она отворачивалась или меняла тему разговора.

Вера и Тотти всегда старались принести мне побольше еды, или сделать мне что-нибудь приятное. Также относились и остальные слуги и рабочие. Они, также как и прислуга, были опечалены тем, что я так безропотно приняла свою судьбу. Но когда я думала о всех тех людях, кто любил меня и кого я любила и о том, что с ними произошло – начиная с моих настоящих родителей и заканчивая Евгенией и Нильсом – я ничего не могла поделать, кроме как принять мое наказание и искать спасения, как сказали мне папа и Эмили.

Каждое утро я вставала рано, чтобы успеть вынести ее ночной горшок. Я мыла его и возвращалась до того, как Эмили проснется. Затем она садилась, и я приносила тазик с теплой водой и полотенцем, чтобы вымыть и вытереть ей ноги. После этого она одевала платье, а я становилась перед ней на колени и повторяла за ней молитвы. Затем мы спускались к завтраку, и Эмили или я читали отрывки из Библии, которые она выбирала. Я повиновалась папе и никогда не заговаривала первой. Обычно мои ответы сводились к простым «да» или «нет».

По утрам, когда мама присоединялась к нам, было тяжелее придерживаться заповедей. Мама обычно вспоминала что-то из прошлого и рассказывала мне об этом, как когда-то много лет назад, ожидая, что я буду смеяться и высказывать свое мнение. В такие минуты я переводила взгляд на папу: разрешит ли он мне ответить ей. Иногда он кивал, и я отвечала, а иногда он хмурился, и я молчала.

Мне разрешили брать Библию и выходить на час погулять, повторяя молитвы. Эмили строго следила за временем и звала назад, когда час истекал.