Эмили прищурила глаза и так сильно сжала губы, что они побелели в уголках. Она уперла руки в бока и наклонилась ко мне, тусклые пряди волос повисли вдоль ее вытянутого жестокого лица.

– Не вынуждай нас тащить тебя на чердак и приковывать цепями к стене. Папа пригрозил, что сделает это, и он выполнит свою угрозу.

– Нет, – ответила я качая головой. – Я должна видеть маму, должна. Слезы хлынули по моему лицу.

– Решение принято, – сказала она, – и обсуждать его больше не будем. А теперь ешь свой завтрак, пока не остыл. – Вот, – она швырнула пачку бумаг мне на кровать. – Папа хочет, чтобы ты тщательно проверила все эти расчеты.

Она вышла из моей комнаты, заперев за собой дверь.

Я подумала, что у меня, наверное, уже не осталось слез, потому что я так много плакала с момента своего рождения, что этого хватило бы на целую жизнь, но находиться взаперти от единственного любящего меня человека и не встречаться с ним было уже слишком. Мне было все равно, путает ли меня мама со своей сестрой или нет. Она все еще улыбалась и нежно разговаривала со мной. Она все еще хотела держать меня за руку. Для меня она была единственным ярким пятном в мире мрака, побоев и унылых теней. Я сидела рядом с ней, даже если она спала, и это успокаивало меня и поддерживало, помогало прожить остаток этого ужасного дня.

Я ела и плакала. Теперь время замедлит свой ход. Каждая минута будет казаться часом, а час – днем. Я не прочитала ни строчки и не сделала ни единого стежка, даже не взглянула на конторские книги. Я просто сидела возле окна и смотрела на мир, который был снаружи.

Как же тяжело было моей маленькой сестренке, думала я. Ведь она прожила так почти всю свою недолгую жизнь, и у нее еще хватало сил надеяться быть счастливой. И все последующие дни и недели я жила воспоминаниями о ней, о том как она приходила в восторг от всего, что я делала или о чем рассказывала.

К концу седьмого месяца моей беременности я сильно растолстела. Временами мне тяжело было дышать. Я чувствовала, что ребенок толкает меня изнутри. Теперь, чтобы встать утром и двигаться по комнате мне требовалось гораздо больших усилий. Я быстро утомлялась, убирая и протирая в комнате, даже если делала это сидя. Однажды, когда Эмили вошла, чтобы унести тарелки из-под ланча, она заявила, что я стала очень ленивая и толстая.

– Это не ребенок требует дополнительных порций, а ты. Посмотри на свои лицо и руки!

– Ну, а чего ты ожидала? – отрезала я. – Вы с папой не разрешаете мне выходить за пределы моей комнаты. Ты не даешь мне возможности как следует двигаться.

– Так и должно быть, – объявила Эмили, но после ее ухода, я решила, что это не так. Я приняла решение, что выберусь из комнаты, хоть не надолго.

Я подошла к двери и изучила замок. Затем я взяла пилку для ногтей. Медленно я попыталась оттянуть язычок замка назад так, чтобы дверь открылась. Я возилась почти час, но не сдавалась до тех пор, пока, наконец, не почувствовала, что замок поддался, и дверь открылась.

Мгновение я не знала, что мне делать со своей, вновь приобретенной свободой. Я просто стояла в дверях. Прежде чем выйти, я осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, что путь свободен. Теперь, выйдя из комнаты, без сопровождения Эмили, я почувствовала головокружение. Каждый шаг, каждый угол в доме, каждая старинная картина, окно казались теперь новыми и волновали меня. Я пошла к лестнице и посмотрела вниз в вестибюль и прихожую, которые все эти месяцы были для меня одним воспоминанием.

В доме было необычайно тихо. Я слышала только тиканье дедушкиных часов. Потом я вспомнила, что многие из слуг ушли и Тотти тоже. Что, если папа внизу в своем кабинете, работает за столом? Где Эмили? Я боялась, что она набросится на меня из какого-нибудь темного угла.