Когда Питер в первый раз отправил по почте рассказ, ушло почти два месяца на то, чтобы сияние померкло. Во второй раз оно длилось месяц. В третий раз надежда рассеялась меньше чем за две недели, потому что он не на шутку устал, переписывая рассказ снова и снова своим лучшим почерком.

В конце концов однажды он поймал себя на том, что держит конверт у щели почтового ящика, таращится на темноту внутри этого ящика и не может бросить в него рассказ. С конвертом в руке он идет в поле и сидит там на холме, куря сигарету. Потом сжигает свой рассказ в конверте.

Он пытается забыть это чувство, свои мечты о человеке, которым мог бы стать. Но не может его забыть. Это такое хорошее ощущение – Другой, Возможный Питер…

– Вы поможете друг другу.

Женщина с шарфами на голове и макияжем пристально смотрит на них, ее рука с браслетами свисает с края стойки бара.

– А, – говорит Уотт. – В самом деле?

– Он, – женщина лениво показывает пальцем на Мануэля, потом – на Уотта, – поможет тебе. Ваши пути снова пересекутся. Он заплатит долг, который на нем висит.

Уотт кивает, а Мануэль как будто съеживается рядом с ним. Уотт знает, что Мойра – идиотка; он встречался с ней и раньше, и она всегда так себя ведет. Она считает себя медиумом, вот почему носит все эти браслеты и шарфы.

Уотт поворачивается, чтобы объяснить Мануэлю:

– Мойра – медиум. Провидица.

Но Мануэль стоит бледный и застывший. Он таращится в пол, потерявшись в завитках опилок на полу. Он выглядит так, будто заболел.

Дверь открывается, и входит Джон. Он кивает Уильяму, но тот еще не допил, поэтому машет, чтобы брат подошел, и пытается расправиться с пивом, пока Джон идет через комнату. Брата все это совершенно не радует.

– Нам надо идти, – говорит он, добравшись до них.

– Что она имела в виду? – спрашивает Мануэль Уотта так, как будто Джон ничего не говорил.

Уильяму Мойра много чего говорила. Он часто сюда приходит, чтобы подождать, пока Джон покончит со счетами. Мойра ведет неясные речи: удача, неудача, долги, сожаления… Никогда ничего конкретного, никогда ничего такого, что отчасти не могло бы быть правдой.

– Мойра, дорогая, будь добра, можно получить две бутылки скотча навынос?

Мойра улыбается Уотту, довольная, что он платит назначенную баром цену за то, что берет с собой.

Она не видела, что надвигается.

На улице Джон садится в фургон, а Уильям с Мануэлем – в «Воксхолл», и все они едут в дом Джона на Гартланд-стрит в Деннистауне. Они паркуются друг за другом и идут по коридору многоквартирного дома к лестнице, ведущей в квартиру Джона на втором этаже. Это красивый коридор. Все двери здесь раскрашены под дуб. Жильцы по очереди моют лестницу, а половички можно оставлять у двери, не боясь, что их украдут.

Нетти, жена Джона, сейчас в теплой кухне, где стол накрыт на двоих.

Женщина вовсе не рада видеть Уильяма, который тащит за собой пьяного незнакомца. Она поджимает губы и говорит, что рагу у нее только две порции. Но Джон ясно дает понять, что ей придется их принять.

– Яичницу с беконом, – велит он, и Нетти спешит к плите и ставит на нее сковородку.

Они сидят за кухонным столом в алькове; Нетти – на стуле-стремянке, оставив стулья мужчинам.

Нетти и Джон запивают ужин чаем. Уотт открывает одну из двух бутылок виски, которые купил в «Глениффере», и наливает себе и Питеру щедрые порции. Питер Мануэль ест яичницу-глазунью, запихивая яйца в рот целиком.

Когда с едой покончено, Нетти уносит грязные тарелки и моет их. Потом выходит из кухни.

Мужчины остаются за столом, и Питер Мануэль зажигает сигарету и смотрит на братьев.